Jump to content
Бронеход
Тиберий

Жестокий и Разбойный феодальный мир

Recommended Posts

Выкладываю отрывки из одноименной главы классического труда французкого историка Ашиля Люшера «Французское общество времен Филиппа-Августа» ,посвященную нравам Средневековья и показывающая сильную разницу между популярным ореолом романтичного средневековья и его реальной действительностью. Примечательно, что ситуация показана на примере средневековой Франции, стране классического «эталонного» феодализма.

 

 

 

ЖЕСТОКИЙ И РАЗБОЙНЫЙ ФЕОДАЛЬНЫЙ МИР

 

Почти повсюду владелец замка был грубым и хищным солдафоном — он воюет, сражается на турнирах, проводит мирное время в охоте, разоряет себя мотовством, душит поборами крестьян, грабит соседние замки и разоряет церковные владения. В начале XIII в. монахи аббатства Сен-Мартен-дю-Канижу составили нескончаемый список преступлений, совершенных руссильонским кастеляном Поном дю Берне. Сей знатный муж был настоящим разбойником:

 

Он разрушил нашу изгородь и увел одиннадцать коров. Ночью он вторгся в наши владения Берне и срубил фруктовые деревья. На следующий день он схватил и привязал в лесу двух наших слуг, отобрав у них три су и десять денье. В тот же день на нашей ферме Эга он снял с Бернара из Моссе рубаху, штаны и башмаки. В другой раз он убил двух коров и ранил четырех на ферме Коль-де-Жу и унес все найденные им сыры. А однажды он заставил людей Риаля откупиться за пятнадцать су, и они были в таком ужасе, что отдались под покровительство Пьера Дюмоле посредством единовременной уплаты пятнадцати су и ежегодной ренты в один ливр воском. В Эгли он захватил пятьдесят пять баранов, осла и троих детей, которых соизволил отпустить только за выкуп в сто су, забрал одежду, рубахи и сыры; он вторично отобрал у Пьера из Риаля рубаху, у Бофиса — ремень и нож, у Пьера Амана — две накидки, шубу и скатерть… И, поклявшись вместе со своим отцом в церкви Святой Марии Вернеской, что оставит в покое аббатство, он похитил у наших людей в Авидане восемь су и семь кур и принудил нас откупить берег Одилона, проданный нам его отцом… Он увел у нас из Берне скот, более пятисот баранов, и захватил четырех человек, которым, к счастью, удалось бежать. Затем он схватил двух людей из Одилона, потребовав с них выкуп в пятнадцать су, и один из них все еще в плену.

 

Этот Пон дю Берне просто тиранил местное население, однако и феодалы более высокого ранга в той же горной области вели себя точно так же, разве что их поле деятельности было шире, а добыча значительней. Один из самых любопытных документов, касающихся этой темы, — завещание графа Руссильонского Гинара от 1172 г., то есть незадолго до начала правления Филиппа Августа. В нем отражается весь феодальный мир, сознающийся в смертный час в своих грехах и старающийся их искупить, возместив ущерб своим жертвам. Почти все статьи завещания составлены по одной и той же формуле. Вот наиболее выразительные из них:

Церкви и жителям Палестра за убытки, причиненные мною, я возвращаю 2 000 мельгорьянских су.

 

Людям Сере за злодеяния, от коих они претерпели, — 1 000 мельгорьянских су.

 

Людям Канде, у которых я увел их скот, я возвращаю 100 мельгорьянских су.

 

Пьеру Мартену, перпиньянскому купцу, за ущерб, нанесенный ему одним вором, я возвращаю 150 мельгорьянских су».

Очевидно, граф Гинар поимел из украденного свою долю.

 

Людям Виллемолака — 1 000 су, жителям Каномаля — 300 су, людям Морея — 500 су, людям Булона — 500 су, людям Доманова — 1 000 су, жителям Божи — 100 су…

Это далеко не полный перечень. Но вот точная и недвусмысленная исповедь:

 

За грабеж Пона де Навага в той мере, в какой участвовал в этом я (proparteatrociniPontiideNavagaquamegohabui), я возвращаю 1000 мельгорьянских су и хочу, чтобы сверх этой суммы раздали бедным 100 новых рубах.

Более ясно признаться в том, что граф Гинар Руссильонский был причастен к доходам воровской шайки, невозможно. Маловероятно, чтобы эти руссильонские сеньоры, документы о которых к нам случайно попали, были и впрямь исключением из правил. Мы не говорим, что так поступала вся знать их края — ибо достойные люди существовали во все времена и во всех странах — но такими были многие представители их сословия. Перенесемся в другие концы Франции, и мы увидим ту же картину. В Берри в 1209 г. сеньор де Деоль, а в 1219 г. — сеньор де Сюлли уличены в ограблении купцов, и Филиппу Августу пришлось вмешаться и сурово их наказать. Знатные бароны, феодальные властители грабят не меньше, чем простые владельцы замков. Виконт Лиможа Ги У не стеснялся посылать своих воинов на рынки за товаром, не платя за него, и велел бросать в темницу тех, кто пытался оказывать сопротивление. Герцог Бургундский Гуго III, вечно не сводивший концы с концами, на деле — тоже обычный разбойник с большой дороги: он грабит французских и фламандских купцов, проезжающих через его владения, что стало одной из причин, заставивших Филиппа Августа в 1186 г. предпринять поход в Бургундию.

 

Феодальный мир продолжал жить грабежом; он разбойничал, обирал купцов и путников, взимал с крестьян и горожан фьефа незаконные поборы и чрезвычайные пошлины, и подобные вещи происходили повсюду. К разбою вооруженному он добавил обирание арендаторов и зависимых крестьян, воровство сеньориальных служащих. Вне сомнений, во многих местах подобные бесчинства за столетие уменьшились; некоторые города, бурги и даже деревни получили или купили гарантии, хартию, контракт. Сеньор, наконец, начал понимать, что средство извлечения денег из своего фьефа заключается не в опустошении его вымогательствами и превращении в пустыню. Однако далеко не везде знать мыслила таким образом, и если существовало множество мест, огражденных от самоуправства надлежащим способом оформленными актами, то гораздо больше было тех, у кого таковых свобод не было и которые сеньор обирал как хотел. Города нашли способ защиты, но как сопротивляться деревням? Собственность и жизнь крестьян в мирное время были не в большей безопасности, чем во время войны.

 

В связи с этим нужно обратиться к смелой обвинительной речи против феодальных вымогательств знаменитого проповедника Жака де Витри, адресовавшего свои обличения князьям и рыцарям, proceres et milites:

«Все, что крестьянин собирает за год упорным трудом, рыцарь, благородный человек, пожирает в час. Не довольствуясь платой воинам за счет крестьян, не довольствуясь своими доходами и ежегодным чиншем, взимаемым со своих подданных, он еще обирает их незаконными податями и тяжкими поборами. Бедняка изматывают, выколачивая из него плоды его трудов и пота многих лет».

 

Особенно осуждает проповедник пресловутое право «мертвой руки». Он яростно восстает против знати, ворующей наследство покойников, имущество вдов и сирот: «Отец умер, а сеньор уводит у несчастных детей корову, которая могла бы их прокормить. Люди, пользующиеся правом мертвой руки — убийцы, ибо они обрекают сироту на голодную смерть; они подобны червям, поедающим трупы». В другом месте он сравнивает знать с волками, а их приспешников и служителей — с вороньем: «Подобно тому как волки и шакалы пожирают падаль, а вокруг каркают вороны, дожидаясь своего участия в пиршестве, так обирают своих людей бароны и рыцари, а прево, сборщики налогов и прочее адское воронье радуется возможности подобрать остатки». И метафоры, все более и более выразительные, сменяют друг друга: «Сии сеньоры, не работающие и живущие трудами бедняка, походят на грязных паразитов, вгрызающихся в мясо, точащих его и питающихся тем, что служит им убежищем». «Прево не менее алчны, чем их хозяева: они душат поборами и душимы в свою очередь. Их называют пиявками, ибо они высасывают кровь нищих и извергают ее сеньорам, более могущественным, чем они». Какую только форму не принимает эксплуатация бедного народа сеньорами и их присными! Они изыскивают средства обложить налогами буквально все, и Жак де Витри, дабы развлечь своих слушателей и привлечь их внимание, рассказывает следующий анекдот:

Однажды один бальи, служащий какого-то графа, желая угодить своему хозяину, говорит ему: «Сеньор, если вы изволите мне поверить, я предоставлю вам возможность зарабатывать каждый год определенную сумму денег». — «Охотно», — отвечает граф. «Позвольте же мне, сеньор, продавать солнце на всей протяженности вашего фьефа». — «Как, — отвечает граф, — можно продавать солнце Господа?» — «Очень просто: многие ваши люди отбеливают полотно и оставляют его сушиться на солнце. Даже если они будут давать вам только по 12 денье за каждый кусок полотна, вы заработаете много денег». И вот так сей дурной слуга подвигнул своего сеньора к продаже солнечных лучей.

Жак де Витри неистощим, рассуждая на тему фискальных способностей могущественных людей и нищеты угнетаемых; он чувствует, что именно здесь коренится глубокое зло феодального общества, и пытается припугнуть виновных: «Вы были прожорливыми волками, — говорит он им, — а посему скоро завоете в аду». Но для тех, кого недостаточно пугает перспектива вечных мук, у него есть другой, по-человечески более близкий, основанный на опыте аргумент: «Великим следует полюбить малых; пускай поберегутся внушать к себе ненависть. Не след презирать обездоленных: ежели они могут прийти нам на помощь, то так же точно могут и причинить нам зло. Вам известно, что многие сервы убили своих хозяев и сожгли их дома».

 

Ни один проповедник или обличитель этого периода средневековья не обрисовал с большей точностью печальные последствия алчности благородного сословия и не клеймил феодальный разбой в более суровых выражениях. Витри сумел пойти дальше и, поговорив о жажде денег — главном пороке знати, показал нам ее страсть к сражениям и кровожадные инстинкты, хорошо объясняемые привычкой к грабежам и длительным войнам. В этом заключается вторая общая и отличительная черта феодального мира. И здесь, как во всем остальном, история доказывает, что проповедники нисколько не преувеличивали.

 

Вот, например, мелкий перигорский феодал Бернар де Каюзак, о котором рассказывает хронист Петр из Во-де-Серне. Настоящий зверь:

 

Его жизнь проходит в грабежах и разрушении церквей, в нападениях на паломников, в притеснениии вдов и бедняков. Особенно нравится ему калечить беззащитных. В одном монастыре черных монахов Сарла обнаружили сто пятьдесят мужчин и женщин, которым он повелел отрубить руки и ноги и выколоть глаза. Жена этого сеньора, такая же жестокая, как и он, помогала ему в пытках. Самой ей доставляло удовольствие мучить бедных женщин. Она приказывала отрезать им груди и вырывать ногти, чтобы они не могли работать.

 

Другой пример:

Один из военных товарищей Симона де Монфора, рыцарь Фуко, даже возмущался жестокостям, творимым воинами. Всякий пленник, не имевший средств заплатить сто су за свой выкуп, был обречен на смерть. Его бросали в подземелье и оставляли погибать от голода. Иногда Симон де Монфор повелевал притаскивать их полумертвых и бросал на глазах у всех в выгребную яму. Рассказывают, что из одной из своих последних экспедиций он возвратился с двумя пленными, отцом и сыном. Он заставил отца собственными руками повесить сына.

 

Превратить вражескую землю в пустыню — вот цель ведущего войну сеньора; и знать не прекращает воевать. Войны идут повсюду, ибо это занятие и ремесло знатного человека, и сам он прежде всего воин, предводитель отряда с соответствующими вкусами и привычками. Он не только любит войну, он живет ею. Вся его молодость проходит в подготовке к ней; вырастая, он посвящается в рыцари и ведет войну так долго, как только позволяют ему силы, до самой старости. Его дом — казарма, крепость, замок, служащий оружием нападения и защиты. Когда же по чистой случайности он пребывает в мире, то и тогда стремится предаваться войне воображаемой, сражаясь на турнирах, ибо мы увидим, что турнир — уменьшенная копия войны, дополнительная возможность сражения и получения добычи. Впрочем, несмотря на относительный прогресс общей культуры, невзирая на усилия духовенства, королей и некоторых знатных сеньоров, ставших государственными мужами, война практически на всей территории Франции была почти постоянным бедствием и нормальным состоянием тогдашнего общества.

 

Этот чудовищный и парадоксальный факт воспринимается с некоторым трудом. При нынешних миролюбивых привычках и нравах, в условиях опеки собственности и личности со стороны государства очень трудно вообразить себе страну вроде Франции времен Филиппа Августа, разделенную на провинции, жители которых представляли собой множество маленьких народов, враждебно настроенных по отношению друг к другу; сами провинции подразделялись на множество сеньорий или фьефов, обладатели которых не прекращали воевать; не только бароны, но и владельцы небольших замков вели замкнутый образ жизни, были вечно заняты враждой со своими сюзеренами, себе подобными или своими подданными; к этому надо добавить соперничество города с городом, деревни с деревней, равнины с равниной, войны между соседями, которые в те времена, кажется, самопроизвольно зарождаются даже от самого различия территорий с их обычаями.

 

Наследственные распри в рассматриваемую эпоху происходили во многих частях феодальной Франции, но самой знаменитой из них, самой длительной и разрушительной была борьба за графство Шампанское, оспаривавшееся графом де Бриенном у графини Бланки Шампанской и ее младшего сына Тибо IV. Распря продлилась четырнадцать лет, с 1213 по 1227 гг.; военные действия, как следствие ее, распространились не только на Шампань, но и на часть Бургундии, Иль-де-Франса и Лотарингии; в нее оказались вовлечены Папа, французский король, император и множество французских, бельгийских и немецких баронов. Это столкновение породило не только огромное число мелких войн и местных опустошений, но и две настоящих битвы, став предметом чрезвычайно сложных дипломатических переговоров и бесконечных судебных тяжб пред всеми возможными властями. Наконец, оно полностью расстроило феодальные связи, и вассалы переходили от одной соперничающей стороны к другой, исходя из собственных интересов, меняя сюзерена и оммаж с поистине забавной беззастенчивостью.

 

Вот чем на практике оборачивался знаменитый закон о феодальном вассалитете — основа всей системы держаний, государственного здания, которое представляется таким строгим и гармонично упорядоченным в юридических теориях XIII в. На деле же подобная вассально-сеньориальная связь была до прискорбия хрупка и непрочна; ее может разрушить пустяк, и достаточно было соперничества из-за любого пожалования или земельного дарения, удачно поднесенных денег, чтобы вассал сменил сюзерена и передал свой оммаж и действительную службу другой персоне.

 

Таким образом, к войнам родственников добавлялись войны вассалов с сюзеренами, не менее опустошительные и частые. Они наполняют всю историю Франции, ибо вассальные распри включают и борьбу Филиппа Августа против Плантагенетов и графов Фландрских, и ссоры самих Плантагенетов с баронами своих континентальных владений. Кроме того, они захлестывают и провинции, ибо во Франции того времени не было региона, который не стал бы театром военных действий вассала или лиги вассалов с сюзереном фьефа. Ссоры и вооруженные стычки являются фактически сутью жизни сеньора. Примеров подобного рода столько, что ни к чему доказывать очевидное, составлявшее каждодневную и нормальную жизнь наших владельцев замков и баронов. Не следует обольщаться видимостью — для вассалов сюзерен по сути враг; его уважают, когда он силен, и отказывают в службе или даже нападают, когда он слабеет. Сюзерен же, со своей стороны, уважает вассальную связь не больше.

 

Были еще и войны сеньоров с их собственными должностными лицами, служащими сеньории. Слово «служащий» вызывает представление об относительно старательном, преданном агенте, повинующемся и привязанном собственными интересами к дому и делам использующего его услуги государства. Но не так было в средние века. Сеньориальный служащий — сам мелкий кастелян, так же жадный до денег и земли, как и сеньор, и всячески стремящийся к независимости. Мы видели, что Жак де Витри говорил о феодальном служащем: пиявка, которой хозяин время от времени режет горло — операция трудная и часто насильственная. История доказывает, что проповедник не преувеличивал. Посмотрим, что происходило в 1203 г. в графстве Булонском. Сенешалем графа Рено де Даммартена являлся некий Эсташ Монах, плут, которого постигнет самая необычайная участь. Граф предупредил, чтобы сенешаль сохранил для него подати, взимаемые с управляемой им земли, и вызвал его для отчета. Эсташ, опасаясь очутиться в темнице, укрылся в большом булонском лесу. Рено же конфисковал имущество своего управляющего и сжег его имения. Эсташ не остался в долгу и при помощи свечей поджег две мельницы, причем именно в тот день, когда граф праздновал свадьбу одного из своих фаворитов. Между сенешалем и его сеньором началась ожесточенная война. Эсташ убивал коней графа и калечил его слуг. Однажды его схватили и бросили в темницу, но он сбежал и, пройдя через ущелье, отправился предлагать свои услуги Иоанну Безземельному и англичанам.

 

Наконец — ибо материал неисчерпаем, а надо заканчивать — войнами знати не всегда двигал лишь материальный интерес: при таком пылком темпераменте, при крайней обидчивости этих людей, у которых грубость в крови, а гнев тут же выплескивается наружу, достаточно пустяка — жеста, слова, непристойной шутки, чтобы началась вражда, переходящая в бесконечную вендетту. Сбор вассалов в войско или ко двору сюзерена являлся, в частности, поводом для ссор, часто серьезных и сопровождавшихся кровавыми стычками по возвращении в их владения. В жесте о Гарене Лотарингском мы находим весьма выразительную картину бурных ссор между баронами при королевском дворе на глазах у самого короля. Несмотря на запрещение суверена, рыцари с обеих сторон — лотарингской и бордоской — сбиваются в кучу и, бросая друг другу в лицо самые грязные оскорбления, переходят к драке.

Гарен наносит сильный удар кулаком по голове Фромону, и тот, оглушенный, падает на землю. Тогда бордосцы покидают свои места и бросаются на помощь своему сеньору. Образуется настоящая свалка: все таскают друг друга за волосы, пускают в ход ноги, кулаки и зубы, и все пред глазами короля, которого никто не хочет слушать. Но в момент высшего накала потасовки граф Ардрский спускается по ступеням и бежит в свое жилище. У изголовья постели он хватает стальной клинок, возвращается во дворец, закрывает все выходы из него и появляется перед лотарингцами, оледеневшими от ужаса. Пятнадцать рыцарей падают, смертельно раненные

С лотарингской стороны появляется Эрне Орлеанский, который в свою очередь набрасывается на бордосцев.И тогда началась настоящая бойня. Рыцари наперебой преследуют бордосцев, пронзенных, искалеченных, изрубленных. Раненые прячутся под столами в надежде спастись. Тщетные усилия: их настигают, вытаскивают из укрытия и приканчивают. Это сражение при королевском дворе стало отправной точкой длительной войны между бордосцами и лотарингцами.

 

Если феодалы так часто сражаются друг с другом, то не больший мир царит между ними и остальным обществом. Междоусобные войны многочисленны, как и войны социальные. В средние века социальные группы очерчены гораздо резче, классовая ненависть бесконечно более горяча и стойка, чем в Новое время. С одной стороны, страсти тогда были сильнее, нравы грубее, а с другой — различные социальные группы были разделены более высокими и труднопреодолимыми барьерами. Знатный человек испытывал к простолюдину, то есть (мы берем это слово в наиболее понятном смысле) серву, крестьянину, работнику, горожанину безграничную антипатию и глубокое презрение. Можно легко привести сотню отрывков из жест, где это презрение выплескивается в ярких и образных выражениях. Порой говорится о простолюдинах, которым удалось покинуть свое сословие и вступить в воинское сообщество, достичь рыцарского звания; но поэт никогда не забывает в связи с этим вложить в уста своих благородных персонажей негодующие протесты

 

Разумеется, в реальной жизни превращение простолюдина в рыцаря уже иногда случалось, особенно у французов Юга, где пропасть между сословиями была менее глубока; но в целом это редкость и исключение из правил. Знатный человек рассматривал всякого простолюдина — зависимого либо более или менее свободного, члена городской общины — как низшее существо, которое можно обирать и убивать без зазрения совести.

 

Поучительными в связи с этим являются многие эпизоды Альбигойских войн. Не только религиозный пыл вдохновлял рыцарей крестового похода на борьбу против впавших в ересь горожан, но и презрительное отвращение этой северной знати к простолюдину, существование которого в их глазах совершенно никчемно. Этим, например, объясняются ужасы разграбления Марманда в 1218 г. «Крестоносцы, — говорит историограф Филиппа Августа, — перебили всех горожан с женщинами и малыми детьми, всех жителей, числом до пяти тысяч». Но они пощадили графа Астарака, руководившего защитой города, и всю знать, участвовавшую в ней. Правда, если знатный человек ненавидел горожанина и безжалостно давил его, то последний при случае воздавал ему тем же. В том же 1218 г. Гийом де Бо, принц Оранский, попал в руки жителей Авиньона, сочуствовавших альбигойцам. Горожане живьем содрали с него кожу, а затем порубили тело на куски.

 

Кажется, между знатью и Церковью должны были быть менее враждебные отношения. Ведь феодальный мир поставлял Церкви часть ее членов; многие аббаты, каноники, епископы принадлежали к знатным фамилиям, большое число прелатов, как мы видели, вело дворянский образ жизни, почти как в замке: они ездили на охоту и на войну, окружали себя рыцарями и воинами. Феодалы и духовенство в целом составляли привилегированный класс общества — класс земельных собственников. Между знатью и клириками, вернее, между светскими и духовными сеньорами было много общего, в частности, те и другие эксплуатировали низших одинаково жестоко.

 

И тем не менее они не только не понимали друг друга, но и часто воевали. Вражда дворянина и священника в ту эпоху (и, можно сказать, во все периоды средневековья) — один из самых бесспорных и очевидных фактов социальной истории. Феодалы как собственники и суверены завидовали духовенству, оспаривавшему у них права, доходы, десятины, патронаж над приходами. Они завидовали его землям и средствам, сосредоточенным в руках клириков благодаря набожности верующих. Нуждающаяся и транжирящая знать не любит церковников, соперничающих с ними в обладании собственностью, деньгами и бесконечно обогащающихся, ибо Церковь постоянно копит и никогда не продает, разве что очень неохотно. Бароны и владельцы замков рассматривали церковную сеньорию как неисчерпаемый источник добычи и проводили жизнь в разграблении земель монастырей, каноников, епископов, в общем, всех тех, кто не защищался или защищался недостаточно умело. Духовный сеньор оберегал как мог свое имущество, путем обращения к Папе, королю или герцогу, при помощи отлучения или с оружием в руках. Нет во Франции Филиппа Августа уголка, где бы знатный и клирик не боролись друг с другом. Короче говоря, для знати духовенство всегда было заманчивой добычей: это соперник и враг.

 

В этом нет никакого преувеличения, подобный вывод вытекает бесчисленных из исторических фактов, относящихся ко всем французским провинциям без исключения. Правдивость их в точности подкрепляется данными латинских источников и литературы на народном языке, сочинениями проповедников и церковных обличителей нравов, равно как и поэмами, составленными жонглерами на потеху рыцарям и владельцам замков. Спросим сначала у Церкви, что же она думает и что говорит о феодалах. К ним она настроена враждебно по двум главным причинам: прежде всего потому, что сама по своему существу олицетворяет принцип мира и общественного согласия, в отличие от знати; а затем, и в особенности, потому, что она является постоянной жертвой феодальной агрессии и разбоя. Она защищает от них бедняков по своему долгу, но прежде всего себя, свои права, собственность, богатства, беспрестанно находящиеся под угрозой. И этого достаточно, чтобы объяснить горечь и даже жестокость некоторых слов, исходящих из уст людей Церкви.

 

Остроумный архидьякон Петр Блуаский, современник Генриха II и Филиппа Августа, произнес необыкновенно горячую обличительную речь против феодалов и всего воинского сословия своего времени в целом. Кажется, никогда клирик не отзывался так дурно о воине. Одно из писем Петра адресовано его другу архидьякону, племянники которого были рыцарями и дерзко выражались в адрес духовенства.

 

Я не смог больше вынести, — говорит Петр своему адресату, — раздутого самодовольства ваших племянников: эти молодые люди осмелились превозносить военное сословие над церковным, клевеща на нас, противопоставляя нам свой образ жизни и деятельности. Допустим, наше ремесло в упадке, но и их ремесло в этом отношении не более возвышенно. Им неведомо, кто такие рыцари и что такое рыцарство, иначе они отступили бы пред духовенством и держали бы свой дерзкий язык за зубами сообразно их возрасту. Рыцарский порядок сегодня! Да ведь он — сама беспорядочность! Кого в военных отрядах считают самыми сильными и достойными уважения? Того, кто больше всех говорит гнусностей, грубо оскорбляет служителей Божьих, хуже всего обращается с ними, кто менее всех почитает Церковь… С тех пор как ваши племянники переняли образ жизни своих соратников по оружию, они приобрели отвратительные замашки. Чем стало ныне военное искусство, столь хорошо изложенное Вегецием и столькими другими авторами? Его больше не существует; ныне это — искусство предаваться всяческим бесчинствам и вести безалаберную жизнь. Некогда воины клятвенно обязывались защищать государство, не бежать с поля битвы, жертвовать собой ради общественного интереса. И ныне наши рыцари получают свой меч из рук священника, чтобы почитать сынов Церкви, служить своим оружием защите священства, покровительству бедным, преследованию злодеев и спасению отечества. Но на деле они поступают совершенно наоборот. Едва они опояшутся мечом, как набрасываются на Распятие Господне, на наследие Христово. Они обирают и грабят подданных Церкви, третируют нищих с беспримерной жестокостью, стремясь в горе другого обрести удовлетворение своих ненасытных аппетитов и необычайного сладострастия. Святой Лука рассказал нам, как солдаты, подойдя к святому Иоанну Крестителю, задали ему такой вопрос: «Учитель, а мы, что же будет с нами?» — «Вы, — ответил святой, — уважайте имущество другого, не причиняйте вреда своему ближнему и довольствуйтесь своим жалованьем». Наши нынешние солдаты, которым бы использовать свою силу против врагов креста и Христа, употребляют ее для состязания в распутстве и пьянстве, проводя свое время в ничегонеделании, чахнут в гульбе; беспутной и грязной жиз нью они бесчестят свое имя и ремесло.

Мы не можем привести письмо целиком, потому что, следуя обычаю своего времени, Петр Блуаский в каждой строке уходит от темы, цитируя Священное Писание и светских авторов. Подкрепляя свои высказывания множеством текстов, он напоминает, каким был римский солдат, говорит о его воздержанности, стойкости, трудолюбии, и сравнение с современным рыцарем далеко не в пользу последнего. Сатира становится все более и более ядовитой:

Сегодня наши воины погрязли в наслаждениях. Посмотрите, как они выступают в поход: разве их вьючные лошади нагружены оружием, копьями и мечами? Да ничуть не бывало; в избытке — вином, сырами и вертелами для жарки мяса. Можно подумать, что они отправляются пировать, а не сражаться. Они несут великолепные позолоченные щиты, надеясь привезти их назад в целости. На их доспехах и седлах изображены сцены битвы, и этого им вполне достаточно — других они видеть не хотят... Ах! Они весьма горазды похищать наши десятины, неуважительно относиться к Церкви и духовенству, смеяться над отлучением, не боясь Бога, издеваться над священниками, отбирать у Церкви то, что даровано ей щедротами их отцов! Они забывают, что Бог сказал Своим служителям: «Кто презирает вас, тот презирает Меня, и кто ранит вас, тот ранит зеницу ока Моего»

 

Что же касается мнения феодалов о Церкви, то оно доступно нам лишь косвенным образом.

 

Прежде всего мы можем судить о нем уже по самому их поведению по отношению к духовенству. Неопровержимо доказано, что владельцы замков проводили жизнь в разграблении церковных доменов, в беспощадной войне с аббатствами, капитулами и епархиями, где персоне священника оказывалось не больше уважения, чем его собственности; что они с удовольствием отбирали церковные сокровища и даже не стеснялись сжигать монастыри и церкви, отделываясь потом покаянием. Вне сомнений, подобные люди должны были испытывать к прелатам и монахам весьма ограниченное уважение и симпатию.

 

Конечно, нельзя отрицать наличие у этих вояк религиозного чувства — оно проявляется во внешнем отправлении культа, почитании реликвий, основании аббатств, паломничествах к святым местам и ненависти к еретикам. Но религиозное чувство знати обострялось преимущественно во время болезни или с приближением смерти — это была вера, вызванная угрызениями совести и страхом, вера неустойчивая, весьма хорошо уживающаяся в обычное время с недостатком уважения к святым предметам и лицам священнического сана.

 

Впрочем, обратимся к жестам. За отсутствием письменных свидетельств, оставленных самой знатью, они являются единственными документами, выражающими непосредственно ее мнения. Автор эпопеи подобного жанра, написанной для знати, именно ее и выводит на сцену, разделяя, понятно, полностью ее суждения и предрассудки. Он взирает на мир глазами воина, глубоко презирающего все невоинственное, уважающего и понимающего только военные дела, беспокойную жизнь лагерей и замков. Одним словом, в жесте преобладает подчеркнутый и оживляющий ее феодальный дух, дух грубости и насилия, враждебный к простолюдину, дерзкий и мятежный даже по отношению к королю и, добавим, пренебрежительный к духовенству. Ибо — отметим бесспорный факт — в эпопеях вроде «Гарена Лотарингского» или «Жирара Руссильонского» Церковь — могущественная в средние века власть — играет приниженную и неприметную роль.

 

Клирики и монахи годятся лишь на то, чтобы служить капелланами или секретарями баронов, которым они читают и составляют письма, или чтобы подбирать павших на полях сражений, перевязывать раненых, служить мессы тем, кто им платит. Рыцари используют этих клириков, особенно монахов, но испытывают к ним весьма небольшое уважение. Один из героев «Песни о Жираре» — Одилон — обращаясь к своим воинам, объявляет им, что «ежели отыщется среди них трус, я отправлю его в монахи, в монастырь». В «Песни об Эрве де Меце» один из рыцарей восклицает: «Всем этим жирным монахам, всем этим каноникам, священникам и аббатам следовало бы стать воинами. Ах! Вот если бы король отдал их мне!»

 

Что же касается главы Церкви — Папы, то феодальной эпопее, написанной современниками Филиппа Августа, никак нельзя было полностью умолчать о персоне, управлявшей в ту эпоху всем христианским миром и отдававшей приказания королям, как смиреннейшим из подданных. Папа занимает свое место в жестах, но место на заднем плане, весьма незначительное по сравнению с тем, какое он занимал в реальной жизни. Понтифику даже не принадлежит Рим, он — едва ли суверен, это скорее второстепенный персонаж, появляющийся в свите императора или французского короля, где он выглядит не более чем знатным владельцем замка(.. )рыцарская эпика незаслуженно умалила и принизила великую фигуру церковного главы, возвышавшегося в средние века.

 

В общем, феодальный ум презирает священника — миролюбивого и ленивого, он питает неприязнь к Церкви, проповедующей добродетели, противоположные рыцарским достоинствам. А кроме того, знатный человек завидует ее богатствам, чувствуя себя как бы обделенным всем тем, что дано клирику.

 

Вражда светских и церковных сеньоров разгорелась во всех провинциях и почти во всех округах. Ибо не было во Франции города, где бы граф не соперничал и не конфликтовал с епископом или капитулом; а в средние века от столкновения до применения силы всегда недалеко. Не было деревни, в которой донжон замка не представлял бы угрозы соседнему монастырю. От верха и до низа всей феодальной лестницы мы видим одно и то же: владельцы замков стараются отобрать у клириков их земли, доходы, права, людей или, по крайней мере, живут грабежом церковных имений и сокровищ, собранных в святилищах благочестием верующих. В низших слоях рыцарского сообщества нуждающийся дворянин считает, что клирик и монах чрезмерно богаты, и нападает на них, обирая. В высших сферах знатные бароны жалуются, что их политический и судебный авторитет ущемлен церковными трибуналами и светской властью прелатов, и сражаются с духовными властями, чтобы ограничить их распространение.

 

Не следует рассматривать эту борьбу излишне узко и ограниченно. Бесспорно, документы свидетельствуют о широчайшем и повсеместном разбое, которому предаются на церковных землях знатные и мелкие сеньоры, но в конфликтах барона и епископа, как и в стычке горожанина с клириком, следует видеть также и первое проявление оппозиции мирского духа, первые протесты гражданской власти против религиозного авторитета. Внизу мы наблюдаем «подвиги» владельца замка, силой проникающего в амбар и кладовые монахов, грабящего их сервов, похищающего их скот и возвращающегося к себе после набегов. Наверху же — знатные французские сеньоры, сплотившиеся вокруг Филиппа Августа (как, например, в 1205 году), чтобы воспротивиться распространению церковной юрисдикции и ограничить политические и финансовые притязания папской власти. В обоих случаях — война с Церковью, но второй представляет для нас больший интерес.

 

Церковь защищается, зачастую успешно, от всевозможных нападений. Не следует думать, исходя из жалоб проповедника Жака де Витри, что Церковь всегда была безоружной и безропотной жертвой феодального насилия. Она обороняется и при помощи светской власти, коей обладает, и призывая на помощь короля и Папу, и посредством отлучения. В начале XIII века оружие отлучения не настолько притупилось, как иногда любят утверждать. Сеньоры того времени уже, разумеется, легче переносили отлучения и интердикты. Они уже привыкли к ним понемногу и сопротивляются много лет, прежде чем покориться, но на большом количестве примеров известно, что в конечном счете они приносили повинную. Все еще горячо верующий, барон мог вынести личное отлучение, но заставить своих подданных смириться с интердиктом было много труднее.

 

И ежели знать привыкала к анафемам, то в том была определенная доля вины самой Церкви, обрушивавшей их сверх всякой меры. В своих внутренних конфликтах церковники отлучали и друг друга по далеко не всегда серьезным мотивам, но под предлогом защиты от мирян они прямо-таки злоупотребляли этим оружием. В каждый год правления Филиппа Августа мало кто из крупных сеньоров не понес наказания в виде интердикта или отлучения. Достаточно просмотреть хроники, епископскую переписку, особенно переписку Пап, картулярии епархий или аббатств: в них только и говорится, что об отлученных баронах, земли которых находятся под интердиктом. Список их бесконечен — в него входят все или почти все французские сеньоры, не исключая короля, герцогов и владетельных графов. Прежде всего, это доказывает немыслимое число преступлений и насилий феодалов, но равным образом и слишком легкое отношение Церкви к отлучениям, что пришлось признать и Папам, обязав духовные власти соблюдать большую умеренность.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Отличная книга в тему, хотя и не научная, как у Тиберия, но на мой взгляд хорошо написаная.

 

Майкл Александр Айснер

Крестоносец

(2006 г.)

 

pic_1.jpg

 

Скачать книгу:

fb2.zip | rtf.zip | rb

 

Читать книгу.

 

 

Аннотация

 

Дон Франсиско Монкада — наследник знатного испанского рода, проведший юность в монастыре и воспитанный святыми отцами. Франсиско — рыцарь без страха и упрека — стремится в Святую землю, чтобы скрестить оружие с «неверными». В Крестовом походе он столкнется с бессмысленностью войны, переживет предательство командиров и ужасы плена. Однако самые страшные испытания ждут его по возвращении домой.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Сапковский Анджей. "Сага о Рейнване" Польша, Чехия. период "гуситских" воин. Пишет весьма сочно.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Сапковский Анджей. "Сага о Рейнване" Польша, Чехия. период "гуситских" воин. Пишет весьма сочно.

Ну это даже не псевдо исштория, это просто фантазия.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Ну это даже не псевдо исштория, это просто фантазия.

По вашему, предлагаемая вами, литература ушла далеко от вымысла? Сапковский пишет переплетаясь с историческими событиями, зачастую его вымышленные герои контактируют с историческими личностями. Важен не сюжет а атмосфера передаваемого жестокого времени. Как то так.

Share this post


Link to post
Share on other sites
По вашему, предлагаемая вами, литература ушла далеко от вымысла? Сапковский пишет переплетаясь с историческими событиями, зачастую его вымышленные герои контактируют с историческими личностями. Важен не сюжет а атмосфера передаваемого жестокого времени. Как то так.

Ты совершенно прав, но есть одно маленькое но. Заключается оно в том, как передается эта атмосфера. Один пишет более ни менее близко к тому, как оно было на самом деле, ибо изучил вопрос. Другой пишет откровенные фантазии ибо имеет очень поверхностные знания. Таким образом та самая атмосфера моюжет быть реальной, псевдо реальной или совершенно фантастической.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Прочитать книгу, с которой Тиберий начал тему, можно здесь: "Люшер А. Французское общество времен Филиппа-Августа"

 

Весьма занятное и доступно написанное чтиво. Справедливости ради надо заметить, что по боьшей части милые бароны занимались грабежами либо чужих, либо спорных территорий. Отдельно доставалось потданным церковных земель, ибо особой любви к алчному и вечно старающемуся захватит власть духовенству не было. Вот отрывок из Люшера:

 

Подобного размаха достигала война между графами и епископами в Осере. А после смерти Гуго де Нуайе она возобновилась. Пьер де Куртене оказался не в лучших отношениях и с новым епископом Гийомом де Сеньеле, также не отличавшимся кротким характером, что доказывают и его многочисленные конфликты с Филиппом Августом. Неизвестно, что такое могло произойти, чтобы графу Осерскому пришлось в один прекрасный день покинуть страну и отправиться отстаивать свои права на латинский трон Константинополя. И тут мы находим в «Хронике епископов Осерских» прелюбопытную страницу, показывающую нам, до какой степени алчность к церковному имуществу и ненависть к епископской власти охватили знать этой области. Когда в 1220 г. епископ Гийом де Сеньеле покинул Осер, дабы вступить во владение парижской резиденцией, куда его перевели, отъезд сей стал для знатных и мелких феодалов Осерской провинции чем-то вроде сигнала к грандиозному грабежу. Бароны и владельцы замков набросились на приходских священников. Эрве де Донзи, граф Неверский, этот гонитель монахов, о чем свидетельствует борьба его с везлейским аббатством, вступает с оружием в руках в Осер, и большинство горожан, опасаясь его жестокостей и бесчинств, разбегается. Ничтожнейшие сеньоры захватывают епископские домены, грабят города, берут выкупы и убивают крестьян. В самом Осере уже в опасности даже соборный капитул. Декана увел один дворянин и перевез в замок на берегу Соны, где долго держал в плену. Однажды утром, когда каноники занимались службой, на них набросился отряд рыцарей с обнаженными мечами и преследовал их вплоть до церкви, серьезно ранив одного и растоптав копытами коней другого.

 

Подобный инцидент не есть исключение, их было не мало.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Ты совершенно прав, но есть одно маленькое но. Заключается оно в том, как передается эта атмосфера. Один пишет более ни менее близко к тому, как оно было на самом деле, ибо изучил вопрос. Другой пишет откровенные фантазии ибо имеет очень поверхностные знания. Таким образом та самая атмосфера моюжет быть реальной, псевдо реальной или совершенно фантастической.

 

 

Ты книгу то читал? По меркам художественной литературы пан изучил вопрос на твердую пятерку (ежели по пятибальной шкале)

 

Кстати у книги есть забавная особенность, в ней куча детальных описаний начиная от элементов экипировки, вооружения и заканчивая географией. Многим периодически приходится гуглить, чтоб понять куда именно поехал отряд и что за хреновина в руках у одного из главных героев. В моем случае без гугла тоже не обошлось))

Share this post


Link to post
Share on other sites

Какую из книжек? Мы же две обсуждаем :093:

Share this post


Link to post
Share on other sites
Какую из книжек? Мы же две обсуждаем :093:

 

Пан, который Сапковский.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Прочитал начало и конец для ознакомления. Во многом фантазии, просто хорошо написанные.

Share this post


Link to post
Share on other sites
Прочитал начало и конец для ознакомления. Во многом фантазии, просто хорошо написанные.

 

Начало и конец саги в трех томах? Ты бы еще оглавлением ограничился.

 

А по поводу фантазий, ну это же художественная литература)). Но атмосферу а-ля "Жестокий и Разбойный феодальный мир" передает великолепно.И не забывай про отношение пана к деталям, его работа в этом плане заслуживает уважения.

 

Рекомендую помимо начала и концовки ознакомиться с серединой.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Восемь мифов о Средневековье.

 

Средневековье. Самое спорная и противоречивая эпоха в истории человечества. Одни воспринимают ее как времена прекрасных дам и благородных рыцарей, менестрелей и скоморохов, когда ломались копья, шумели пиры, пелись серенады и звучали проповеди. Для других же Средневековье – это время фанатиков и палачей, костров инквизиции, вонючих городов, эпидемий, жестоких обычаев, антисанитарии, всеобщей темноты и дикости.

Причем поклонники первого варианта часто стесняются своего восхищения Средневековьем, говорят, что они понимают – все было не так – но любят внешнюю сторону рыцарской культуры. Тогда как сторонники второго варианта искренне уверены – Средние века не зря назвали Темными веками, это было самое ужасное время в истории человечества.

Мода ругать Средние века появилась еще в Возрождение, когда шло резкое отрицание всего, что имело отношение к недавнему прошлому (как нам это знакомо), а потом уже с легкой руки историков XIX века этим самым грязным, жестоким и грубым Средневековьем стали считать… времена с падения античных государств и до самого XIX века, объявленного торжеством разума, культуры и справедливости. Тогда и развились мифы, которые теперь кочуют из статьи в статью, пугая поклонников рыцарства, короля-солнца, пиратских романов, и вообще всех романтиков от истории.

 

Миф 1. Все рыцари были тупыми, грязными, необразованными мужланами

Это, наверное, самый модный миф. Каждая вторая статья об ужасах Средневековых нравов заканчивается ненавязчивой моралью – смотрите мол, дорогие женщины, как вам повезло, какие бы ни были современные мужчины, они точно лучше рыцарей, о которых вы мечтаете.

Грязь оставим на потом, об этом мифе будет отдельный разговор. Что же касается необразованности и тупости… Подумалось мне тут недавно, как было бы забавно, если бы наше время изучали по культуре «братков». Можно себе представить, каким бы тогда был типичный представитель современных мужчин. И ведь не докажешь, что мужчины-то все разные, на это всегда есть универсальный ответ – «это исключение».

В Средние века мужчины, как это ни странно, тоже были все разные. Карл Великий собирал народные песни, строил школы, сам знал несколько языков. Ричард Львиное Сердце, считающийся типичным представителем рыцарства, писал стихи на двух языках. Карл Смелый, которого в литературе любят выводить этаким хамом-мачо, прекрасно знал латынь и любил читать античных авторов. Франциск I покровительствовал Бенвенуто Челлини и Леонардо да Винчи. Многоженец Генрих VIII знал четыре языка, играл на лютне и любил театр. И список этот можно продолжить. Но главное – это все были государи, образцы для своих подданных, да и для более мелких правителей. На них ориентировались, им подражали, и уважением пользовались те, кто мог как его государь – и противника с коня сбить, и оду к Прекрасной Даме написать.

Ага, скажут мне – знаем мы этих Прекрасных Дам, ничего общего они с женами не имели. Значит перейдем к следующему мифу.

 

Миф 2. К женам «благородные рыцари» относились как к собственности, били и ни в грош не ставили

Для начала повторю то, что уже говорила – мужчины были разные. И чтобы не быть голословной, вспомню знатного сеньора из XII века, Этьена II де Блуа. Был этот рыцарь женат на некой Адель Норманнской, дочери Вильгельма Завоевателя и его любимой супруги Матильды. Этьен, как и положено ревностному христианину отправился в крестовый поход, а жена осталась ждать его дома и управлять поместьем. Банальная, казалось бы история. Но особенность ее в том, что до нас дошли письма Этьена к Адель. Нежные, страстные, тоскующие. Подробные, умные, аналитические. Эти письма – ценный источник по крестовым походам, но они же еще и свидетельство того, как сильно мог любить средневековый рыцарь не какую-то мифическую Даму, а собственную жену.

Можно вспомнить Эдуарда I, которого смерть обожаемой жены подкосила и свела в могилу. Его внук Эдуард III жил в любви и согласии со своей женой более сорока лет. Людовик XII женившись превратился из первого развратника Франции в верного мужа. Что бы там не говорили скептики, любовь – явление не зависящее от эпохи. И всегда, во все времена, на любимых женщинах старались жениться.

Теперь переходим к более практическим мифам, которые активно пропагандируются в кино и сильно сбивают романтический настрой у любителей Средневековья.

 

Миф 3. Города были свалкой нечистот.

О, чего только не пишут о средневековых городах. Вплоть до того, что мне встречалось утверждение, что стены Парижа приходилось достраивать, чтобы нечистоты, выливаемые за стену города, не полились назад. Эффектно, не правда ли? А еще в той же статье утверждалось, что поскольку в Лондоне отходы человеческой жизнедеятельности сливали в Темзу, то она была тоже сплошным потоком нечистот. Мое богатое воображение сразу забилось в истерике, поскольку я ну никак не могла представить, откуда же могло взяться столько нечистот в средневековом городе. Это же не современный многомиллионный мегаполис – в средневековом Лондоне жило 40-50 тысяч человек, да и в Париже не многим больше. Оставим в стороне совсем уж сказочную историю со стеной и представим себе Темзу. Эта не самая маленькая река выплескивает в море 260 кубометров воды в секунду. Если мерить это в ваннах, то получится больше 370 ванн. В секунду. Думаю, дальнейшие комментарии излишни.

Впрочем, никто не отрицает, что средневековые города отнюдь не благоухали розами. И сейчас стоит только свернуть со сверкающего проспекта и заглянуть на грязные улочки и в темные подворотни, как понимаешь – отмытый и освещенный город очень сильно отличается от своей грязной и вонючей изнанки.

 

Миф 4. Люди не мылись по много лет

Про мытье говорить тоже очень модно. Причем тут приводятся совершенно настоящие примеры – монахи, которые от излишка «святости» не мылись годами, вельможа, который тоже от религиозности не мылся, чуть не умер и его отмыли слуги. А еще любят вспоминать принцессу Изабеллу Кастильскую (многие ее видели в недавно вышедшем фильме «Золотой век»), которая дала обет не менять белье, пока не будет одержана победа. И бедная Изабелла держала свое слово три года.

Но опять-таки выводы делаются странные – отсутствие гигиены объявляется нормой. То, что речь во всех примерах о людях, которые дали обет не мыться, то есть видели в этом какой-то подвиг, подвижничество, не принимается во внимание. Между прочим, поступок Изабеллы вызвал большой резонанс во всей Европе, в честь нее был даже придуман новый цвет, настолько всех потряс данный принцессой обет.

А если почитать историю ванн, а еще лучше – сходить в соответствующий музей, то можно поразиться разнообразию форм, размеров, материалов, из которых делали ванны, а также способов подогрева воды. В начале XVIII века, который тоже любят называть веком грязнуль, у одного английского графа в доме даже появилась мраморная ванна с кранами для горячей и холодной воды – предмет зависти всех знакомых, ходивших в его дом как на экскурсию.

Королева Елизавета I принимала ванну раз в неделю и требовала, чтобы все придворные тоже мылись почаще. Людовик XIII вообще мок в ванне каждый день. А его сын Людовик XIV, которого любят приводить в пример как короля-грязнулю, поскольку он-то как раз ванны не любил, протирался спиртовыми лосьонами и очень любил купаться в реке (но о нем будет отдельный рассказ).

Впрочем, чтобы понять несостоятельность этого мифа, не обязательно читать исторические труды. Достаточно посмотреть картины разных эпох. Даже от ханжеского Средневековья осталось немало гравюр с изображением купания, мытья в банях и ваннах. А уж в более поздние времена особенно любили изображать полуодетых красавиц в ваннах.

Ну и самый главный аргумент. Стоит посмотреть статистику производства мыла в Средние века, чтобы понять – все, что говорят о повальном нежелании мыться – вранье. Иначе для чего бы требовалось производить такое количество мыла?

 

Миф 5. От всех ужасно воняло

Этот миф напрямую вытекает из предыдущего. И у него тоже есть реальное доказательство – русские послы при французском дворе жаловались в письмах, что от французов «ужасно смердит». Из чего был сделан вывод, что французы не мылись, воняли и пытались заглушить запах духами (про духи – общеизвестный факт). Этот миф мелькнул даже в романе Толстого «Петр I». Объяснение ему – проще некуда. В России не принято было сильно душиться, тогда как во Франции духами просто обливались. И для русского человека обильно воняющий духами француз был «смердящим аки дикий зверь». Кто ездил в общественном транспорте рядом с сильно надушенной дамой, тот их хорошо поймет.

Правда есть еще одно свидетельство, касающееся все того же многострадального Людовика XIV. Его фаворитка, мадам Монтеспан, как-то раз в порыве ссоры крикнула, что от короля воняет. Король был оскорблен и вскоре после этого расстался с фавориткой окончательно. Кажется странным – если король обижался на то, что от него воняет, то почему бы ему не помыться? Да потому, что запах шел не от тела. У Людовика были серьезные проблемы со здоровьем, и с возрастом у него стало плохо пахнуть изо рта. Сделать было ничего нельзя, и естественно король сильно переживал по этому поводу, так что слова Монтеспан были для него ударом по больному месту.

Кстати, не надо забывать, что в те времена не было промышленного производства, воздух был чистым, а еда может и не очень здоровой, но хотя бы без химии. И потому с одной стороны волосы и кожа дольше не засаливались (вспомнить наш воздух мегаполисов, который быстро делает вымытые волосы грязными), поэтому люди в принципе дольше не нуждались в мытье. А с человеческим потом выделялась вода, соли, но не все те химикаты, которых полно в организме современного человека.

 

Миф 6. Одежда и прически кишели вшами и блохами

Это очень популярный миф. И доказательств у него немало – блошиные ловушки, которые действительно носили знатные дамы и господа, упоминания насекомых в литературе, как чего-то само собой разумеющегося, увлекательные истории о монахах, чуть ли не заживо съеденых блохами. Все это и правда свидетельствует – да, блохи и вши в средневековой Европе были. Только вот выводы делаются более чем странные. Подумаем логически. О чем вообще свидетельствует ловушка для блох? Или зверек, на которого эти блохи должны перескакивать? Даже не требуется особой фантазии, чтобы понять – это свидетельствует о долгой, идущей с переменным успехом войне людей и насекомых.

Да, блохи и вши были настоящим бичом Европы. Этому способствовало большое количество домашних животных (у кого есть собака, тот хорошо знает – как ее не береги, блохи все равно заведутся), сложная многослойная одежда, которую чаще чистили, чем стирали, да и просто несовершенство средств борьбы с паразитами. Единственный реально действенный способ был – волосы обрить, а белье прокипятить. Но насколько долгий эффект это давало? Даже в наши высокоцивилизованные времена, стоит одному ребенку в садике обзавестись вошками, как проверяют абсолютно всех, потому как эти насекомые имеют милую особенность перескакивать на всех живых существ, находящихся поблизости.

Самым большим поклонникам этого мифа я бы посоветовала почитать «Педагогическую поэму» Макаренко. Там подробно рассказывается, как интеллигентные люди два года воевали с паразитами. Они все были люди чистоплотные и цивилизованные, постоянно мылись и заставляли то же самое делать воспитанников, одежду стирали и кипятили, в общем – боролись всеми доступными человеку двадцатого века способами. Но стоило в колонии появиться очередному новенькому, как блошиная эпидемия начиналась заново. Чего уж говорить о Средневековье, где горячая вода была роскошью, а каких-либо химических средств борьбы с паразитами вообще не существовало. Да и в Новое время были случаи, когда по королевскому приказу обривалась наголо вся армия, чтобы хоть на время избавиться от насекомых.

Миф 7. Никто не заботился о гигиене

Пожалуй, именно этот миф можно считать самым обидным для людей, живших в Средние века. Мало того, что их обвиняют в том, что они были тупые, грязные и вонючие, так еще и утверждают, что им всем это нравилось.

Что же такое должно было произойти с человечеством в начале XIX века, чтобы ему до этого все нравилось быть грязным и вшивым, а потом вдруг резко разонравилось?

Если полистать указания о строительстве замковых туалетов, то можно найти любопытные пометки о том, что слив надо строить так, чтобы все уходило в реку, а не лежало на берегу, портя воздух. Видно люди все-таки не особо любили вонь.

Пойдем дальше. Есть известная история о том, как одной знатной англичанке сделали замечание по поводу ее грязных рук. Дама, парировала: «Это вы называете грязью? Видели бы вы мои ноги». Это тоже приводится в пример как отсутствие гигиены. А кто-нибудь задумывался о строгом английском этикете, по которому даже сказать человеку, что он пролил себе на одежду вино, нельзя – это невежливо. И вдруг даме говорят, что у нее грязные руки. Это до какой же степени должны были быть возмущены другие гости, чтобы нарушить правила хорошего тона и сделать такое замечание.

А законы, которые то и дело издавали власти разных стран – например запреты выливать помои на улицу, или регулирование строительства туалетов.

Проблема Средневековья была в основном в том, что мыться тогда было действительно сложно. Лето не так уж и долго длится, а зимой в проруби не всякий сможет искупаться. Дрова же для подогрева воды были очень дороги, не каждый вельможа мог себе позволить еженедельную ванну. А кроме того, не все понимали, что болезни приключаются от переохлаждения или недостаточно чистой воды, и под влиянием фанатиков списывали их на мытье.

И теперь мы плавно подходим к следующему мифу.

 

Миф 8. Медицина практически отсутствовала.

Чего только не наслушаешься о средневековой медицине. И средств-то никаких кроме кровопускания не было. И рожали все сами по себе, а без врачей так даже лучше. И контролировали всю медицину одни священники, которые все отдавали на откуп Божьей воле и лишь молились.

Действительно, первые века христианства медициной, как впрочем и остальными науками занимались в основном в монастырях. Там и госпитали были, и научная литература. Монахи своего в медицину вносили мало, однако неплохо пользовались достижениями античных медиков. Но уже в 1215 году хирургия была признана не церковным делом и перешла в руки цирюльников. Разумеется, вся история европейской медицины просто не влезет в рамки статьи, поэтому я остановлюсь на одном человеке, имя которого известно всем читателям Дюма. Речь идет об Амбруазе Паре, личном враче Генриха II, Франциска II, Карла IX и Генриха III. Простое перечисление того, что этот хирург внес в медицину хватит, чтобы понять, на каком уровне была хирургия в середине XVI века.

Амбруаз Паре ввел новый способ лечения новых тогда огнестрельных ран, изобрел протезы конечностей, начал делать операции по исправлению «заячьей губы», усовершенствовал медицинские инструменты, написал медицинские труды, по которым потом учились хирурги по всей Европе. И роды до сих пор принимают по его методу. Но главное – Паре изобрел способ ампутировать конечности так, чтобы человек не умирал от потери крови. И этим способом хирурги пользуются до сих пор.

А ведь он даже не имел академического образования, просто был учеником другого врача. Неплохо для «темных» времен?

 

Заключение

Что и говорить, реальное Средневековье сильно отличается от сказочного мира рыцарских романов. Но и к грязным историям, которые по-прежнему в моде, оно не ближе. Правда, наверное, как всегда где-то посредине. Люди были разные, жили они по-разному. Понятия о гигиене действительно были достаточно дикими на современный взгляд, но они были, и средневековые люди заботились о чистоте и здоровье, насколько хватало их разумения.

А все эти истории… кому-то хочется показать, насколько современные люди «круче» средневековых, кто-то просто самоутверждается, а кто-то вообще не разбирается в теме и повторяет чужие слова.

И напоследок – о мемуарах. Рассказывая об ужасных нравах, любители «грязного Средневековья» особенно любят ссылаться на мемуары. Только почему-то не на Коммина или Ларошфуко, а на мемуаристов типа Брантома, который издал наверное самое крупное в истории собрание сплетен, приправленное собственной богатой фантазией.

По этому поводу предлагаю вспомнить постперестроечный анекдот о поездке русского фермера в гости к английскому. Тот показал фермеру Ивану биде и сказал, что там его Мэри моется. Иван задумался – а где же моется его Маша? Приехал домой – спросил. Та отвечает:

– Да в речке.

– А зимой?

– Да разве долго та зима-то?.

А теперь давайте составим представление о гигиене в России по данному анекдоту.

Думаю, если ориентироваться на такие источники, то наше общество получится не чище средневекового.

Или вспомним передачу про гулянки нашей богемы. Дополним это своими впечатлениями, сплетнями, фантазиями и можно писать книгу о жизни общества в современной России (чем мы хуже Брантома – тоже современники событий). И будут потомки изучать по ним нравы в России начала XXI века, ужасаться и говорить какие же ужасные были времена…

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Restore formatting

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...

×
×
  • Create New...