Jump to content
Бронеход
Sign in to follow this  
Lazydog

Жена крестоносца. Баллада.

Recommended Posts

«По дороге на Лувьер: Фольклор Франции. М.: ОАО ИГ «Прогресс», 2001. 600 с.

 

46305127_The_Lady_Clare.jpg

Джон Уильям Уотерхауз. Леди Клер.

 

В нескольких лье к северу от очаровательного городка Кемпьерле, который словно плывет по водам Изола и Элле наподобие корзинки с листвой и цветами, расположено большое село Фауэ. Прежние сеньоры, носившие имя Фауэ, младшая ветвь благородного и древнего рода Гуленн, занимают значительное место в истории Бретан, и народ сложил о них песни.

 

По одной из этих песен, сеньор из рода Гуленн, отправляясь в Святую землю, доверил молодую жену заботам своего родственника. Тот обещал обходиться с нею со всем почтением, какое подобает даме ее ранга, но, как только крестоносцы покинули родные края, попытался ее соблазнить. Ничего не добившись, он выгнал женщину из дому и послал ее пасти стадо. Память об этом сохранилась в балладе, которая хорошо известна в окрестностях Фауэ и по всему Корнуайлю.

 

Красные кресты, которые нашиты на правом плече у каждого рыцаря, помогают установить время создания баллады, поскольку такие кресты носили только во время первого крестового похода. Из истории известно, что Ален и другие бретонские вожди вернулись из Палестины через пять лет, но народный поэт увеличивает срок до семи лет. Существуют каталонский и провансальский романсы, сходные с бретонской балладой, и можно предположить, что все три произведения восходят к общему источнику.

 

- Мне надобно идти

на долгую войну,

Но как покинуть мне

любовь мою одну?

- Брат, посели жену

под кровлею моей,

В покое девичьем

найдется место ей.

 

В покое девичьем

найдется место ей,

Иль нет, у знатных дам

ей будет веселей.

В той зале, где они,

пускай себе живет,

И что сготовят им,

то с ними ест и пьет.

 

И вот уже сигнал

по всей округе дан –

В именье Фауэ

сеньор собрал дворян,

Все со знаменами

сошлись из разных мест,

И правое плечо

им алый метит крест.

 

Еще недалеко

успел уйти отряд,

А платье алое

уже ей снять велят:

- Вот белый балахон –

его теперь надень!

Господский скот пасти

ты будешь целый день.

 

- Какую я вам, брат,

обиду нанесла?

Доныне отроду

овец я не пасла!

- Ну, если до сих пор

ты не пасла овец,

Тебя копье мое

научит наконец!

 

Вот за семь лет она

слезами изошла,

А после стала петь,

как прежде, весела,

И рыцарь, что с войны

скакал во весь опор,

Услышал голосок,

звеневший среди гор.

 

- Помедли, юный паж,

попридержи коня:

Хрустальный голосок

донесся до меня,

Тот нежный голосок

меня очаровал,

Семь лет прошло – день в день, -

как я его слыхал.

 

- Пастушка, в добрый час!

ты весело поешь,

Наверно оттого,

что сладко ешь и пьешь?

- Да, слава Господу! –

она ему в ответ. –

Краюшка черствая –

чем плох такой обед?

 

- Пастушка, милая,

ты здешняя, видать,

Вон в том имении

нельзя ль заночевать?

-Да, сударь, на ночь там

найдете вы приют,

А ваших лошадей

в конюшню отведут.

 

И пухом, и пером

вам выстелют кровать –

при муже-то и мне

Там было мягко спать!

не ночевала я

В хлеву среди скота,

не ела хлебова

С собаками тогда.

 

- Где муж твой? На тебе,

красавица моя,

Не обручальное ль

колечко вижу я?

- Мой муж давным-давно

в поход ушел, увы,

Он белокурый был,

совсем такой, как вы.

 

- Ты говоришь, как я,

был белокур твой друг?

Ну, приглядись, дитя:

не я ли твой супруг?

- Да, сударь, вы мой муж,

мой друг и рыцарь мой,

В именье Фауэ

Я вам была женой.

 

- Оставим здесь овец!

в именье поспешим:

Я брата навещу

и потолкую с ним.

- Привет, любезный брат!

Ну, где моя жена?

Не загрустила ли?

Здорова ли она?

 

- Здорова и бодра!

Присядьте, милый брат.

Зазвали в Кемперле

ее два дня назад.

На свадьбу в Кемперле

уехала – и вот

Вернется, а ее

в именье радость ждет.

 

- Ты лжешь! Не ты ли сам

послал семь лет назад

Ее, как нищенку,

со стадом в горы, брат?

Ты лжешь! Ты лжешь! И глаз

не прячешь, лиходей:

Здесь, в двух шагах, она

рыдает у дверей.

 

Сгинь с глаз моих долой!

Ступай, проклятый брат,

Бесчестьем славен ты

и подлостью богат.

Будь здесь не отчий дом,

не родовой чертог –

Уже в твоей крови

омыл бы я клинок!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Да такое было везде в то время. А уж кровая рознь между братьями. с подлыми поставами, коварством и предательством, из-за лена стала классикой.

Share this post


Link to post
Share on other sites

странно как то,Эдаже по мордяке брату не заехал :040:

Share this post


Link to post
Share on other sites
странно как то,Эдаже по мордяке брату не заехал :040:

Это же романтичная баллада, в реальности мог и мечом попытатся порубить. Впрочем и через отшлифованный стих прорывает суровая реальность:

Ступай, проклятый брат,

Бесчестьем славен ты

и подлостью богат.

Будь здесь не отчий дом,

не родовой чертог –

Уже в твоей крови

омыл бы я клинок!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, среди всей поетики, созданной средневековыми балладами и современным Голливудом, о рыцарях Креста, именно образ женщины в семье крестоносцев почему то не получил достаточного внимания. А ведь это совершенно не справедливо.

 

Вот длинный, но очень интересный и хорошо написанный текст из труда Перну Р. "Крестоносцы"

 

V. Женщины

 

Привычный образ рыцаря, отправляющегося в крестовый поход, оставив жену одну в замке, где она в праздности убивает время, прядя шерсть — впрочем, дозволяя юному пажу себя утешить — пользовался наибольшим успехом [92] в псевдо-романтическои литературе и ее течениях, не говоря уже о пикантных подробностях, всплывающих то там, то здесь — самым типичным примером может послужить знаменитый «пояс целомудрия», который, по стойкой легенде, якобы до сих пор хранится в музее Клюни.

 

Действительность была совершенно иной. Конечно, не все бароны взяли с собой своих жен в крестовый поход, но многие поступили именно так, и, если хорошенько всмотреться, становится видно, как женщина в этих обстоятельствах во всем разделяла походную жизнь своего супруга. Ее роль в Святой Земле выходит на первый план, тем более что по феодальным кутюмам — ибо еще не вспоминали знаменитый «салический закон», который вступил в силу только благодаря легистам в XIV в. — женщина могла наследовать своему мужу и, как следствие, встать во главе фьефа, или даже самого Иерусалимского королевства.

 

Известно, что поведение предводителей первого крестового похода не было одинаковым. Если Готфрид Буль-онский выступил один в поход, то его брат Балдуин привел с собой жену англичанку, Годверу де Тони, — оба они с детьми стали заложниками в Венгрии по требованию короля Коломана, желавшего таким образом избежать возможных беспорядков при проходе крестоносцев.

 

Раймунд Сен-Жилльский поступил так же, и его жена, Эльвира Арагонская, происходившая из семьи испанских королей, разделила с ним превратности дороги и сражений, как и их сын Альфонс, умерший в походе; но вскоре в замке Мон-Пелерен у них родился новый сын, которого назвали Альфонс-Иордан, по месту рождения и в память о первом отпрыске.

 

Хронисты не скрывали, что женщины, оказавшись в тяжелой ситуации, как, например, во время осады Антиохии, были на высоте и проявляли активную деятельность, снабжая бойцов водой: «В тот день наши женщины были нам великой подмогой, принося питьевую воду нашим бойцам, и, не прекращая, подвигали на битву и оборону», — писал Аноним, историк первого крестового похода. Гораздо позже, во время осады Акры, которая также была [93] решающим моментом в истории франкской Сирии, можно было увидеть женщин, засыпающих рвы, и в хронике Амбруаза рассказывается о героической смерти одной из них. Бароны, оставившие своих жен на Западе (как это сделали Роберт Фландрский и Стефан Блуасский), рассчитывали, что за время их отсутствия те будут управлять их фьефами; из письма последнего видно, что мысли о жене поддерживали Стефана во время тягот, которые испытала армия перед Антиохией, тогда как энергичная Адель Блуасская, вынужденная управлять обширными фьефами ее супруга, не теряла времени даром в его отсутствие.

 

Хотя женщины лишь в неполной мере привлекают внимание современных историков, их лица вырисовываются почти на каждой странице истории крестовых походов и заморских королевств. Можно было бы написать целое исследование о женщинах из народа, крестьянках или горожанках, разделявших в Святой Земле участь простых бойцов, иногда оседавших в Сирии и игравших рядом с мужем ту малоприметную, но важную роль, которую много позже будет суждено сыграть в США «жене пионера», за что американцы и возвели ей памятник в Мериленде. Присутствие такой женщины ощущается или, точнее, вырисовывается на страницах большинства текстов, но поскольку все записи о ней очень скудны, удовольствуемся лицами принцесс, которым хронисты уделили гораздо больше внимания.

 

Все они очень разные. Среди них встречаются амазонки: например, маркграфиня Ида Австрийская, известная красавица и закаленная спортсменка, которая, взяв крест наравне с баронами во время второго похода, в 1101 г., сопровождала Вельфа герцога Баварского. Ей суждено было войти в легенду: она пропала во время битвы при Гераклее, обернувшейся катастрофой для франкских войск, полностью уничтоженных, и рассказывали, будто она окончила жизнь в далеком гареме, родив будущего мусульманского героя Зенги, завоевателя Эдессы.

 

Были и совсем девочки, как маленькая принцесса Изабелла, дочь Жана де Бриенна, которой выпала злая доля стать женой человека, совершенно не способного понять ребенка, императора Фридриха II, сразу же после свадьбы [94] реализовавшего мечту германских императоров, добавив к своей короне венец латинского королевства, грубо вырвав его из рук своего тестя (несмотря на свое обещание сохранить за тем пожизненное регентство).

 

Три года спустя Изабелла — ей не было и семнадцати лет — закончила свою жизнь, полную слез, тогда как ее муж император навлек на себя столь жуткую ненависть, что в течение некоторого времени борьба против имперцев заменила на Востоке битву против мусульман, к большой выгоде последних.

 

Скандальная хроника не пощадила Альенору Аквитанскую в Святой Земле. Жена Людовика VII, она со своими аквитанскими вассалами сопровождала мужа, когда, вняв призыву Бернарда Клервосского, он первым среди французских государей взял крест (1147 г.). Итак, Альенора встретилась в Сирии со своим дядей, красавцем Раймундом де Пуатье, ставшим князем Антиохийским по своему браку (в обстоятельствах как комедийных так и романтических) с наследницей этого княжества Констанцией Антиохийской. Возникло ли между Альенорой и ее юным, участвовавшим в ее детских играх, дядей чувство более глубокое, чем естественная радость от новой встречи? Историк Гиль-ом Тирский на это определенно намекает. В любом случае, у Людовика появились подозрения, и по прошествии пятнадцати дней он почти силой увел Альенору с собой в Иерусалим.

 

Последствия этой ссоры были более чем губительны для похода, уже отмеченного жестокими сражениями во время прохода через Малую Азию: вместо того чтобы слушать советы Раймунда, стяжавшего большой опыт в Святой Земле и вроде бы желавшего атаковать Алеппо и его ужасного султана Нуреддина, Людовик упрямо настаивал на осаде Дамаска; но султаны Дамаска всегда ладили с франками и даже несколькими годами ранее заключили с ними союз, который мог бы быть возобновлен. Этот политический просчет усугубился губительной стратегией, в результате чего осада Дамаска плачевно провалилась. Людовик и Альенора пустились в обратный путь, оказавшийся довольно беспокойным: бури, похищение византийскими пиратами королевы, освобожденной благодаря [95] смелой атаке сицилийских нормандцев. Их одиссея закончилась в Риме, где папа Евгений III, потрясенный их злоключениями, поспешил примирить обоих супругов на время. Но, как известно, вернувшись во Францию, они не замедлили расстаться, теперь уже навсегда, поскольку спустя два месяца после их развода Альенора повторно вышла замуж за герцога Нормандии и будущего короля Англии Генриха Плантагенета. Между тем до нее дошла весть о гибели Раймунда де Пуатье, убитого в сражении с атабеком Алеппо при Маарафе, чуть менее года спустя после прохода крестоносцев через Антиохию.

 

Но куда более драматической является история любви латинского императора Константинополя Роберта де Куртене, произошедшая спустя сто лет. Бароны сделали его своим предводителем в то время, как их завоевания подвергались сильной опасности со стороны наступавших греческих «оппозиционеров» во главе с Иоанном Ватакием и Феодором Ангелом. Но абсолютно безразличный к своим обязанностям, юный император был занят своей любовью к дочери артезианского рыцаря, погибшего в битве при Адрианополе, Балдуина де Невилля. Выведенные из себя бароны задумали ужасную месть: убили мать девушки, которую обвиняли в покровительстве встречам влюбленных и изуродовали саму виновную, отрезав ей нос. Роберту было суждено ненадолго пережить эту драму.

 

Рядом с роковыми женщинами находились женщины мужественные. Хватает примеров, когда ситуация была спасена благодаря женской храбрости. Наиболее известен случай с Маргаритой Прованской, женой Людовика Святого, вместе с ним пустившейся в его первый крестовый поход. В Дамьетте, где она родила через три дня, Маргарита узнала, что крестоносная армия потерпела поражение, король пленен, а город находится под угрозой захвата. Жу-анвиль рассказывает, что она действовала с рассудительностью и энергией, свойственными ей по природе1

 

«Прежде чем родить, она приказал всем покинуть ее комнату, за исключением восьмидесятилетнего старика рыцаря (то был ее старый доверенный человек, спавший возле ее кровати), она склонилась перед ним и испросила у него милости; и рыцарь ей в том поклялся, и она ему [96] сказала «Я прошу вас, ради верности, которой вы мне обязаны, если сарацины войдут в город, отрубите мне голову прежде, чем они меня схватят». И рыцарь ответил: «Знайте же, что я это обязательно свершу, ибо уже подумывал вас убить прежде, чем они нас схватят».

 

Однако это не все. Едва оправившись от родов, королева узнала, что итальянские, пизанские, генуэзские и другие купцы, пришедшие вслед за крестоносцами, собираются покинуть Дамьетту: Город вот-вот был бы брошен на произвол судьбы вместе с женщинами, стариками и больными; королева собрала предводителей купцов в своей комнате (встреча состоялась на следующий день после рождения маленького Жана-Тристана) и просила их проявить к ней сострадание- «И если это вам не по нраву, пожалейте это маленькое дитя, лежащее здесь, подождите, по крайней мере, пока я не встану с постели».

 

Но она обращалась к купцам, людям рассудительным: «Что мы можем сделать? Ведь мы умрем от голода в этом городе!» Тогда королева предложила реквизировать, за ее счет, всю провизию, находящуюся в городе и начать продовольственные раздачи. Благодаря этому итальянцы согласились остаться. Маргарита истратила триста шестьдесят тысяч ливров на эту закупку и наладила пайковую раздачу продовольствия, что позволило удержать Дамьетту, которую позднее обменяли на короля и его людей. Она покинула город только непосредственно перед сдачей и направилась в Акру, где и нашла своего мужа: они оба вели себя достойно своему положению в одинаково драматической ситуации, олицетворяя идеал Рыцаря и Дамы в средние века.

 

Однако не все женщины латинских королевств принадлежали к «крестоносцам». С самого начала своей длительной авантюры франкские рыцари выказали полное безразличие к тому, что мы сейчас называем «расовыми проблемами», охотно беря в жены уроженок страны, при условии, что те были христианками или соглашались принять христианскую веру. К 1180 г. в Палестине проживало около пяти тысяч воинов, многие из которых были женаты на местных жительницах, армянках или сарацинках; в [97] результате в Иерусалиме было множество полукровок, говоривших на арабском языке.

 

Бароны первыми подали пример, и вот тому свидетельство — Балдуин дю Бур'г, двоюродный брат и наследник Балдуина Булонского, став графом Эдессы, женился на армянской княжне Морфии, дочери Гавриила, владельца Мелитены и являлся безупречным мужем, хотя его отношения с семьей жены в самом начале ознаменовались грубоватой шуткой, достойной попасть в лучшее из фаблио. Балдуин, желая добиться от тестя денег для оплаты своих войск, якобы убедил того, что он дал людям клятву обрить бороду, ежели платеж не произойдет. Гавриил, ошеломленный мыслью получить безбородого зятя, не колеблясь, передал Балдуину требуемую сумму, попросив, однако, в будущем быть более осторожным в принесении клятв.

 

Балдуин дю Бург лишь последовал примеру Балдуина Булонского, который после смерти своей жены Годверы. женился на армянке Арде. Правда, по истечении некоторого времени он развелся, обвинив жену в прелюбодеянии; возможно, у него действительно были основания для этого, так как его экс-жена, заключенная в монастыре Св. Анны Иерусалимской, не замедлила бежать в Константинополь, и вела в этом огромном городе беззаботную жизнь до конца своих дней. Тогда Балдуин, принявшись разыскивать богатую невесту, решил, что графиня Аделаида, регентша Сицилии, чей сын Рожер II уже достиг совершеннолетия, будет ему достойной партией. Он испросил ее руки, на что та, без сомнения, уже смирившаяся с мыслью о продолжительной вдовьей жизни, сразу же согласилась. В августе 1113 г. Аделаида прибыла в порт Акры с необычайной пышностью, отмеченной в анналах королевства: сидя на ковре, вышитом из золота, на галере, нос которой был украшен золотом и серебром; две триремы сопровождения везли ее арабскую гвардию, одетую во все белое, и позади них плыли семь кораблей с имуществом графини. Балдуин, ожидавший на берегу, чтобы не ударить в грязь лицом, разоделся в золото и пурпур, равно как и рыцари его свиты; сбруя на их конях была тех же цветов. [98] Несмотря на такое многообещающее начало, брак продлился недолго, ибо папа, извещенный о произошедшем, стал энергично протестовать, обвинив Балдуина Булонс-кого в двоеженстве — ведь его жена Арда еще не умерла, — и призвал его расстаться с графиней. Вынужденная подчиниться, Аделаида спустя четыре года после своего триумфального приезда отплыла в Сицилию.

 

Браки с местными уроженками также были многочисленны в истории латинской константинопольской империи столетие спустя. Известно, что даже Генрих, граф Эно, став императором, женился на дочери болгарского царя Бориля. Впоследствии императрицу болгарку обвинили в отравлении своего мужа, внезапно умершего в Салониках, когда ему еще не исполнилось и тридцати девяти лет; эта история вошла в греческий фольклор. Император Балдуин II превратил заключение брачных союзов в настоящую политику: он заключил союз с куманами, еще полукочевым народом, и во время торжественной церемонии, следуя обычаям этого народа, скрепил договор, пролив в кубок несколько капель своей крови, как и вожди степняков, отпив затем глоток из чаши; двое из его рыцарей Наржо де Туей и Гильом де Море взяли в жены дочерей двух вождей Жонаса и Зарония; девушки приняли христианство — куманы были еще язычниками — и заняли почетное место в императорском окружении. В свою очередь, один болгарский князь Слав женился на внебрачной дочери императора Генриха, что дало случай заключить между князьями соглашение.

 

Несколькими годами ранее, когда византийская столица пала под натиском франкских рыцарей, захватчики, проникнув в дворец Буколеон, приветствовали «множество наизнатнейших дам, которые укрылись в этом замке»; среди этих женщин была Агнесса, родная сестра Филиппа Августа, которая в возрасте 11 лет вышла замуж за императора Андроника. Робер де Клари рассказал об их встрече, сильно разочаровавшей его соотечественников:

 

«Тогда бароны пошли туда свидеться с нею, и приветствовали ее, и горячо обещали служить ей, а она оказала [99] им весьма худой прием, и она не хотела разговаривать с ними, но она все же говорила с ними через толмача, а толмач сказал, что она ни слова не знает по-французски»{19}.

 

Вдова Андроника была настолько ассимилирована в греческой среде, что вышла замуж за византийского феодала Феодора Врана. Усама поведал о еще более изумительном случае, как юная девушка франкского рода вышла замуж за мусульманина, правителя Табра. Но затем, хотя ее сын стал владетельным князем, она вернулась к франкам и сочеталась браком с одним из них.

 

Браки и семейное имущество сыграли решающую роль в истории Иерусалимского королевства — впрочем, как и во всем средневековом обществе: связь между разношерстными барониями зависела от кровных союзов так же или почти так же, как от самих феодальных отношений между вассалом и сеньором. Когда Понс Триполийский был осажден в Монферране, то король Фульк пришел ему на помощь именно под давлением своей жены — сестры Понса Неоднократно случалось, что женщины требовали для себя регентства. Наследные кутюмы в каждой местности были разными. В Триполи женщина не могла рассчитывать на наследство, но зато ей уступали вдовью часть из родовых земель, которой она могла распоряжаться по своему усмотрению. Известно, что графиня Цецилия, поочередно выходившая замуж за Танкреда и Понса Трипо-лийского, от своего имени подарила Мон-Пелерен. В XIII в. другой женщине, Плезанции Антиохийской десять лет пришлось быть регентшей на острове Кипре, заслужив репутацию, по словам Мартина Канальского, «самой храброй дамы в мире».

 

Однако, вероятно, что наиболее поразительной будет история регентства королевы Мелисанды, правившей в первые годы существования иерусалимского королевства. Именно ее регентство породило первую значительную распрю между франками латинского королевства — распрю, о которой арабские хронисты рассказывают с изумлением: [100] «средь них (франков) такое не часто случается» — писал Ибн-ал-Каланиси.

 

Мелисанда, дочь короля Балдуина II в детстве дружила с сыном одного крестоносца, Гуго де Пюизе, умершего в Святой Земле вместе со своей женой; этот юноша, также названный Гуго, получил воспитание в Апулии, и в шестнадцать лет прибыл в Святую Землю, чтобы потребовать себе во фьеф Яффу — наследство его отца. Именно тогда он появился в королевском дворе в Иерусалиме, где он встретил Мелисанду и вступил с ней в интимные отношения, которым не смог помешать даже брак этой дочери Балдуина с Фульком Анжуйским.

 

Тем не менее Гуго вступил в брак с графиней Эммой, старше его и вдовы барона Евстахия Гарнье, имевшей от первого мужа двух сыновей. Разногласия не замедлили возникнуть между этими людьми и их слишком юным отчимом. Один из них, Гарнье, однажды прилюдно обвинил Гуго в безнравственности и вызвал на поединок на мечах. В назначенный день Гуго, то ли струсив, то ли почувствовав свою вину, не явился. Все отшатнулись от него, и тогда рыцарь, не выдержав всеобщего порицания, совершил ошибку, которой не должен был делать: он направился в Аскалон (события разворачивались в 1132 г., когда Аскалон еще находился в руках мусульман) и просил помощи у египетского гарнизона этого города.

 

Обрадованные представившимся поводом мусульмане тотчас же начали опустошительные набеги на окрестности Яффы и Зарона. Поняв, что он натворил, Гуго, терзаемый угрызениями совести, пустился в обратный путь к Иерусалиму и бросился к ногам короля, умоляя о прощении.

 

Сам король Фульк никогда не прислушивался к обвинителям своего вассала; кроме того, будучи человеком мудрым, он опасался, что дело еще более усложнится и сарацины смогут извлечь пользу из разногласий баронов — сторонников или противников Гуго. Он простил запутавшегося юношу и, по настоянию королевы, наказал его всего лишь тремя годами ссылки. Однако, когда Гуго покидал город, на него было совершено нападение, в результате которого он получил колотую рану, как думали [101] смертельную (на самом деле, он выздоровел). Для короля это было опасным, ибо могли его заподозрить в намерении избавиться от молодого человека. Поэтому он, не мешкая, приказал схватить нападавшего, который, подвергнутый прилюдной пытке, поклялся, что действовал без сообщников.

 

Постепенно страсти утихли и, когда спустя несколько лет король Фульк скончался от падения с лошади (1143 г.), Мелисанда стала править от имени своего сына, будущего Балдуина III, которому тогда не исполнилось и тринадцати лет. Именно она принимала крестоносцев, прибывших на помощь королевству, и возглавляла знаменитую ассамблею, 24 июня 1148 г. в Акре — одно из самых блистательных собраний того времени, ибо на нем присутствовали многие коронованные особы Европы, принявшие тогда крест. Там видели короля Франции Людовика VII, императора Конрада и его братьев, один из которых, Фридрих Швабский, был отцом будущего Фридриха Барбароссы, и, конечно, все прелаты и князья Святой Земли.

 

Среди крестоносцев был также Альфонс — Иордан — живое напоминание о первом крестовом походе — сын Раймунда Сен-Жилльского, некогда родившийся в Мон-Пе-лерен, в разгар осады Триполи. Он умер почти сразу после своего прибытия, и некоторое время ходил слух, что Рай-мунд Триполийский избавился от него, опасаясь, как бы он не потребовал свое наследство.

 

Годы шли, а Мелисанда настолько пристрастилась к власти, что не желала вообще ее терять. Ее сыну Балдуину III, достигшему двадцатидвухлетнего возраста, самому не терпелось взять правление в свои руки, но Мелисанда под любыми предлогами оттягивала его коронацию. Однажды — в Пасхальный вторник 1152 г. — Балдуин появился в церкви Святого Гроба Господня и приказал патриарху Иерусалимскому Фульхерию тотчас же приступать к церемонии коронования. Прелат был вынужден повиноваться, и Балдуин в одиночестве приняв помазание и корону, известил затем мать о происшедшем. Между ними произошла ссора, которая, впрочем, длилась недолго. Мелисанда, побежденная, ушла из политики, и некоторое время [102] спустя Балдуин, пойдя навстречу желаниям своих подданных, ради интересов королевства женился на Феодоре, племяннице императора Мануила Комнина, устроив свадебные торжества на несколько дней.

 

Мы также видим лица женщин в эпизодах, бывших поворотными для истории латинских королевств. Прежде всего, это Констанция Антиохийская, из-за романтических грез которой антиохийское княжество досталось такому роковому персонажу, как Рено де Шатийон. Будучи уже двадцать лет как вдовой, она все это время отказывалась от предложенных ей блестящих партий. Хронист писал, что «княгиня слишком хорошо знала по себе, как скучно находиться во власти мужа, и как мало свободы оставлено даме, имеющей сеньора». Между прочими она отвергла Рожера Соррентского, родственника византийского императора, который с досады сделался монахом, и другому византийскому «кесарю» — Андронику-Иоанну Комнину. К великому несчастью для Святой Земли, она внезапно влюбилась в простого рыцаря, младшего отпрыска в семье, уроженца Шатийон-сюр-Луен, нищего и находившегося на жаловании у короля, которого звали Рено. Однако, охваченная сомнениями, «она не захотела, — писал Гильом Тирский — объявить о своем выборе прежде чем сеньор король, чьей кузиной она была и под покровительством которого находилось княжество Антиохийское, не подтвердит его своей властью и своим согласием». Балдуин III в то время направился осаждать Аскалон. Рено поспешно проскакал расстояние, отделяющее Антиохию от Аскалона:

 

«Он доставил королю послание княгини, получил его согласие, вернулся в Антиохию и тотчас же женился на ней, вызвав удивление у многих людей, которые не могли понять, как женщина, столь изысканная, могущественная и знаменитая, вдова такого великого князя, снизошла до женитьбы на человеке, бывшем лишь простым рыцарем».

 

Из-за подобного же каприза Сибилла, сестра Балдуина Прокаженного, вышла замуж за юного пуатевинского сеньора, бывшего, как и Рено, младшим сыном в семье, не получившим никакого состояния. Сначала Сибилла была женой Гильома Монферратского, прозванного Длинным [103] Мечом, который умер через несколько месяцев, оставив сына, родившегося уже после смерти отца — маленького Балдуина, скончавшегося восьми лет от роду. Поскольку болезнь короля не оставляла никаких сомнений на то, что Палестине скоро придется искать другого защитника, всякий находившийся около Сибиллы, предлагал все возможные брачные варианты. Но она сама объявила, что нашла мужа по любви. К сожалению, Гвидо де Лузиньян, как бы обворожителен он ни был, совершенно не обладал качествами, необходимыми для правителя королевства, тем более в критических обстоятельствах, когда Святой Земле угрожал непоколебимый противник — Саладин. Балдуин Прокаженный был слишком болен, чтобы справиться с капризами своей сестры; он согласился на этот брак (1180 г.) и передал Гвидо де Луизиньяну «бальи» — регентство — над королевством. Но когда его зять тут же доказал свою бездарность (во время нашествия Саладина на Галилею в 1183 г.), король пересмотрел свое решение и завещал трон маленькому Балдуину, назначив при нем регентом графа Триполи Раймунда III. К несчастью, король умер два года спустя, и его последние распоряжения, как мы увидим, не были выполнены. Фактически, Гвидо де Лузиньян вместе с Рено де Шатийоном и патриархом Ираклием является главным виновником разгрома при Гаттине, утраты Иерусалима и большей части королевства.

 

После этого разгрома на сцену выходит младшая сестра Балдуина и Сибиллы — Изабелла. Одно время бароны надеялись передать ей корону, но она также выбрала себе мужа по любви, с которым была помолвлена в восемь лет, и сочеталась браком в одиннадцать: ее юный красавец муж Онфруа Торонтский происходил из рода, известного своими героическими деяниями в Святой Земле. Но из качеств своих предков он скорее унаследовал обширные культурные знания — на арабском Онфруа говорил как на своем родном языке и выполнял функции переводчика во время переговоров с Саладином, — чем беззаветную храбрость. В остальном же он был просто веселым мальчишкой. «Я видел этого юношу, он действительно очень красив», — писал про него арабский хронист. Бароны, [104] собравшиеся в Наблусе, предложили ему принять корону, которую только что без их согласия присвоил в Иерусалиме супруг Сибиллы. Мучился ли Онфруа из-за соображений вассальной верности или же он попросту испугался предложенной ему роли? В любом случае он ночью тайно покинул Наблус, чтобы предстать перед Гвидо и Сибиллой, «подобно ребенку, пойманному с поличным», писали в хрониках.

 

Бароны не простили ему этой измены. После битвы при Гаттине, когда королевство более чем когда-либо нуждалось в защитнике, они заставили Изабеллу не только принять корону (ее сестра Сибилла умерла бездетной), но и развестись с Онфруа, ибо им нужен был «человек действия». И такой человек существовал: пьемонтский маркиз Конрад Монферратский, высадившийся в Тире в тот момент, когда город был уже готов капитулировать, и хладнокровно оборонивший его, за заслуги он потребовал сделать его сеньором города и известил короля Гвидо и королеву Сибиллу, «что покуда он жив, они не войдут туда». Про маркиза Монферратского шла молва, что он оставил жену на Западе (некоторые хронисты уточняли, что двух). С другой стороны, Изабелла, поставленная в известность об этом проекте, сопротивлялась изо всех сил: слишком любя своего прекрасного мужа, она и подумать не могла, чтобы расстаться с ним. Онфруа сам пожелал спорить с баронами. Тогда один из них, Ги Санлисский, сторонник маркиза Монферратского, «бросил перчатку», вызвав его на поединок; однако Онфруа не хватило духу принять вызов.

 

Изабелле оставалось только подчиниться требованиям государства Впоследствии папа, узнав об этом деле, яростно протестовал против подобного нарушения религиозных законов; но тем временем Конрад уже играл свадьбу с Изабеллой. В остальном же этому перевороту не было суждено завершиться успехом. Конрад уже готовился к коронации, когда вечером 28 апреля 1192 г., возвращаясь после ужина у епископа Бове по улочкам Тира, был атакован двумя мусульманами, которые совсем недавно, чтобы ввести его в заблуждение, согласились принять крещение. [105] Один из них протянул Конраду записку, и пока ничего не подозревавший маркиз читал, другой заколол его. Эти мусульмане были членами ужасной исламской секты «ас-сасинов», фанатично преданные своему властелину, фигурировавшему в хрониках под именем Старца Горы, сделавшему политические убийства своей специальностью.

 

Таким образом, вновь на повестке дня стоял вопрос о наследовании Иерусалимского престола. Решение было неожиданно найдено в лице графа Генриха II Шампанского, только что прибывшего на восток. Правда, он не торопился стать королем столь уязвимого королевства: отправляясь в крестовый поход, он и не помышлял остаться навсегда в Святой Земле. Но, призванный защищать интересы христианского мира, он 5 мая 1192 г. в свою очередь стал мужем Изабеллы, к тому времени уже беременной от Конрада. Хроника Амбруаза уточняет, что сначала Генрих колебался, но сразу же передумал, увидев, «как она (Изабелла) потрясающе хороша и очаровательна». Поскольку Изабелла родила дочь Конрада, за Генрихом оставались все права на корону. Заметим, что он ее заслуживал, будучи настолько же мудрым во время мира, насколько отважным на войне. Неоднократно его действия позволяли восстановить порядок в королевстве, особенно когда в Акре высадилась группа германских крестоносцев, тут же поведших себя как на вражеской территории, выгоняя жителей, насилуя женщин. В городе после осады{20} и без того было неспокойно, вспыхивали постоянные распри между прежними владельцами, желавшими вернуть дома, и осаждавшими, которые размешались там, где хотели. Генрих Шампанский, укрыв женщин и детей за стенами резиденции госпитальеров, объявил, что намеревается призвать к оружию население. После этого предводители только что высадившихся крестоносцев поспешили разместить свои войска в пригородах.

 

Генрих также предусмотрительно возобновил отношения с «ассасинами», диссидентской силой внутри исламского мира, которые могли стать бесценными союзниками, равно [106] как и опасными противниками, и также с киликийскими армянами Казалось, что для франкской Сирии наступила эра спокойствия (Саладин умер в 1193 г.), которую внезапно нарушил странный несчастный случай Генрих Шампанский выпал с балкона своего дворца в Акре на мостовую, разбив череп; его карлик Экарлат, видя, как он падает, напрасно пытался удержать его за одежду (1197 г.) Так Изабелла в третий раз стала вдовой. Ей исполнилось тогда тридцать пять лет.

 

В четвертый раз она уже не противилась женитьбе, зная, что обречена жить во имя государственных интересов. Судьба послала ей, как это ни забавно, родного брата Гвидо де Лузиньяна, Амори, который унаследовал от того в 1194 г. кипрское королевство Невозможно представить себе столь непохожих друг на друга братьев. Амори был одновременно осторожным политиком и умелым воином. В октябре 1197 г он отвоевал Бейрут у мусульман, заключив затем выгодный мир с султаном Меликом-аль-Ади-лом. На этом закончились супружеские авантюры Изабеллы.

 

Но, пожалуй, самые трогательные женские черты времен крестовых походов проступают не на страницах хроник Их мы видим на могильном камне — без сомнения, самом патетическом изваянии, которое сохранилось из скульптур XII в. Оно существует и в наше время в кордельерской церкви в Нанси- на нем изображены Гуго и Анна де Водемон, олицетворяющие «возвращение крестоносца». Видно, как стоят, тесно обнявшись, крестоносец в рубище и его жена. Эта скульптура напоминает об истории ожидания, продлившегося, если верить легенде, почти всю жизнь для Гуго де Водемона, содержавшегося в плену в Святой Земле на протяжении шестнадцати лет и прослывшего мертвым, и его жены Анны Лотарингской, упорно отвергавшей все попытки вновь выдать ее замуж. Однажды вернулся тот, кого не ждали именно этот момент изобразил скульптор на могиле, где спустя несколько лет были погребены рыцарь и дама, хранившие обоюдную верность всю свою жизнь.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Наткнулся в интернете на интересную публикацию.

 

Рыцарские жены

 

Наткнулся на любопытную статью - анализ исторической достоверности фильма "Царство небесное": как на самом деле жили крестоносцы в Палестине конца XII века (фильм, для голливудского блокбастера, довольно точен в передаче эпохи, но расхождений там все равно предостаточно). В статье много интересного о политике, военном деле, быте того времени, в том числе небольшой любопытный раздел в контексте темы блога:

 

«У дамы моего ранга есть два лица: одно напоказ, и одно для себя», — произносит сестра короля Сибилла в томном стиле фаворитки Людовика XIV. Здесь автор сценария, высокомерно смешав в кучу все на свете королевские дворы, исказил и факты, и сам дух эпохи.

 

Женщины, несущие тяготы и риск крестовых походов наряду с мужчинами, самой действительностью были практически сравнены с ними.

 

«В тот день наши женщины были нам великой подмогой, принося питьевую воду нашим бойцам, и, не прекращая, подвигали на битву и оборону», — писал аноним Первого крестового похода про осаду Антиохии. Жены Балдуина Бульонского, Раймунда Сен-Жиля шли вместе со своими мужьями. Беременная Маргарита Прованская сопровождала Людовика Святого при осаде Дамиетты. Маркграфиня Ида Австрийская — сильная, натренированная спортсменка — взяла крест наравне с баронами Второго похода. Появление 18-летней Жанны д’Арк во главе французской армии триста лет спустя всё ещё удивительно для нас — современных людей, но никак не для наших средневековых предков.

 

Вдова наследовала рыцарский фьеф (земельное владение - прим. obozhe). Но с фьефа следовало нести военную службу, потому вдове следовало вновь выходить замуж, причём только за рыцаря. Власти пристально следили за тем, чтобы фьефы не попали в гражданские руки. Если вдова не находила себе мужа сама, то по истечении года и одного дня король предлагал ей на выбор трёх кандидатов. Таким образом, каждый рыцарь знал, если он погибнет, то его жена дабы сохранить фьеф, не только может, но и обязана вновь выйти замуж. Одно это снимало с сексуальных отношений всякий налёт таинства или сакральности.

 

Сексуальная свобода девушек, в отличие от мужчин, разумеется, пресекалась, но отсутствие вопиющей половой дискриминации, характерной для соседних культур, с удивлением отмечали мусульманские хронисты:

 

«У франков нет никакого самолюбия и ревности. Бывает, что франк идёт со своей женой по улице; его встречает другой человек, берёт его жену за руку, отходит с ней в сторону и начинает разговаривать, а муж стоит в сторонке и ждёт, пока она кончит разговор. Если же разговор затянется, муж оставляет её с собеседником и уходит…»

(Усама ибн-Мункыз. «Книга назидания», XII век)

 

Никто не ставил под сомнение право женщины на любовь. Жена Людовика VII Эленора Аквитанская легко увлеклась своим юным дядей красавцем Раймундом де Пуатье. Мелизинда, жена иерусалимского короля Фулько V Анжуйского, имела роман с рыцарем Гуго де Пюизье, с которым дружила в детстве.

 

Княгиня Констанция Антиохийская двадцать лет отказывалась от любых партий, пока не влюбилась в 33-летнего весельчака Рейнальда (Рено) де Шатильона. На брак нужно было получить согласие короля Балдуина III, осаждавшего Аскалон. Тогда Рено на коне преодолел расстояние в 550 километров от Антиохии до Аскалона. Он доставил королю послание княгини, без проблем получил его согласие, вернулся в Антиохию и тотчас женился на ней, вызвав удивление у многих людей, которые не могли понять, как женщина столь изысканная, могущественная и знаменитая, вдова такого великого князя, снизошла до женитьбы на человеке, бывшим лишь простым рыцарем.

 

В «Царстве небесном» зритель узнает лишь об одной женщине — о Сибилле. Да и то, в основном, какую-то ерунду.

 

Сибилла, дочь короля Амори I, родилась в 1160, и была на год старше своего брата короля Балдуина IV. В 16 лет ей в мужья подобрали Вильяма Монфератского, которого она лишилась через год. Очень скоро она познакомилась с Амори де Лузиньяном, бедным мелким рыцарем из Пуату, который чуть позже в 1181, благодаря своим незаурядным качествам получит высшую в королевстве должность коннетабля. Амори часто рассказывал Сибилле об одном из своих шести младших братьев, оставшихся во Франции. Брата звали Гвидо де Лузиньян. Эти рассказы заочно влюбили 20-летнюю Сибиллу в 21-летнего Гвидо, примерно также как сегодня люди влюбляются друг в друга по Интернету. Современные комплексы и условности не отягощали людей средневековья — Сибилла написала и лично пригласила Гвидо в Иерусалим. Когда же Гвидо приехал и Сибилла увидела и поговорила с ним, то в один миг влюбилась повторно. Гвидо был эталоном рыцаря со всех точек зрения, в том числе и с женской.

 

20-летний прокажённый Балдуин IV уже знал, что не может иметь детей и долго не проживёт. Он и его бароны предпочли бы выдать Сибиллу замуж за более могущественного западного сеньора. Но Сибилла привела убийственный довод — она выходит замуж по любви — и король без звука согласился.

 

Кстати, о милейшем Гвидо, чей образ был так сильно испохаблен в кино.

 

Гвидо де Лузиньян был значительным участником политических претрубаций времен падения Иерусалима. Молодой рыцарь приехал в Иерусалим по приглашению Сибиллы, женился, и стал королем иерусалимским и кипрским.

 

После смерти Балдуина V Гвидо удалось вступить на иерусалимский престол (1186), но в следующем году он в битве при Гаттине был взят в плен Саладином. В 1195 г. Ричард Львиное Сердце отдал ему только что завоеванный Кипр, где он и умер в 1195 г. Потомки его царствовали в Кипре до 1473 г.

 

Точнее остров Кипр был передан Ги де Лузиньяну Грандмастером ордена тамплиеров при условии возврата 40 тысяч сарацинских безантов, выплаченных как депозит королю Англии. Оставшиеся 60 тысяч (остров был в свое время продан ордену тамплиеров за 100 тысяч) Ги обязуется выплатить Ричарду I в двухмесячный срок. Большую часть из этих 60 тысяч Ги получил от Генри Шампанского в обмен на привилегию пожизненного управления Иерусалимским королевством, а оставшуюся сумму без труда собрал менее чем за месяц у триполийских купцов, получивших взамен особые торговые привилегии на острове Кипр

 

Гвидо так же основатель династии, царствовавшей в Армении. Один из его потомков, кажется так же Гвидо, родился и воспитан был в Армении, где в это время правил дед его по матери Лев II. В 1343 г. избран был королем, но уже в 1345 г. убит армянами, недовольными покровительством, которое он оказывал латинянам. Его потомство правило в Армении до 1375 г.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, увлекшись недавно вопросом более детально, я прочитал несколько очень любопытных публикаций по теме. Вот одна из них:

 

В XII столетии по инициативе рыцарских жен и рыцарей, поведение которых часто стало противоречить господствующей морали, стали устраиваться так называемые "суды любви", в которых судьями являлись "благородные дамы".

На одном из таких судов на вопрос о том, может ли существовать истинная любовь в законном браке, "суд любви" вынес следующее постановление: "Мы, здесь присутствующие, нашли и утверждаем, что любовь не может простирать свои права на двух людей, состоящих в супружестве. Двое любовников, не будучи к тому принуждаемы никакими соображениями или необходимостью, добровольно отдают друг другу все; супруги же, наоборот, будучи связаны домом, являются вынужденными подчиняться воле друг друга и только вследствие этого друг другу ни в чем не отказывать. Пусть это постановление, вынесенное после зрелого обсуждения, выражающее мнение многих благородных дам, служит установленной и неопровержимой истиной".

Постановление суда. 1174 г., третьего дня, мая месяца.

Постановление VII-e.

 

О любви:

 

С самых ранних ступеней своего социального бытия человечество начало регулировать не только половое общение, но и самую любовь.

В родовом быте мораль возводила в высшую добродетель любовь, определяемую кровным родством. В те времена род и племя неодобрительно отнеслись бы к женщине, которая стала бы жертвовать собою ради любимого мужа и, наоборот, возводила в добродетель чувства братской или сестринской привязанности. Антигона, по сказанию древних греков, рискуя жизнью, хоронит тела своих погибших братьев, что делает ее, в глазах современников, героиней. Современное буржуазное общество на такой поступок со стороны сестры (не жены) посмотрела бы только как "на курьез".

Во времена господства племенного начала и создания первобытных зачатков государственности формой любви, вызывавшей наибольшее почитание, являлась дружба между двумя соплеменниками. В те века слабому социальному коллективу, только что вышедшему из стадии кровнородового быта, крайне важно было сцепить, связать между собою своих сочленов духовно-душевными узами. Наиболее подходящим душевным переживанием являлась для этой цели не любовь между полами, а любовь-дружба. Интересы коллектива того времени требовали роста и накопления в человечестве душевно-духовных скреп не между брачной парой, а между соплеменниками, организаторами и защитниками племени и государства (конечно, мужчинами; о дружбе женщин в те времена не было и речи -- она не являлась социально-бытовым фактором). Любовь "дружбы" воспевали, ее ставили выше, чем любовь супругов. Кастор и Поллукс прославились не своими подвигами перед отечеством, а своей верностью друг другу и непоколебимой дружбой. "Дружба" (или ее видимость) заставляла любящего свою жену супруга уступать ее для брачного ложа любимому другу или гостю, с которым надо было завязать "дружбу".

Дружба, "верность другу по гроб" возводилась в античном мире в число гражданских добродетелей. Любовь же в современном смысле слова не играла роли и почти не привлекала к себе внимания ни поэтов, ни драматургов того времени. Господствующая в то время идеология относила любовь к числу узколичных переживаний, с которыми общество не считалось; брак в то время строился на началах рассудка, не любви. Любви отводилось место лишь наряду с другими забавами; это была роскошь, которую мог себе позволить гражданин, выполнивший все свои обязанности по отношению к государству. "Уменье любить", свойство, ценимое буржуазной идеологией, если только любовь не выходит за рамки буржуазной морали, древнеязыческим миром не принималось в расчет при определении "добродетелей" и качеств человека. В древности ценилось лишь чувство дружбы. Человек, который шел на подвиги, рисковал собою ради друга, почитался героем, и поступок его определенно относился к числу "моральных добродетелей". Наоборот, человек, рисковавший собою ради любимой женщины, вызывал лишь осуждение, даже презрение. О любви Париса к прекрасной Елене повлекшей за собою Троянскую войну, говорилось в преданиях как о заблуждении, следствием которого явилось всеобщее несчастье.

Мораль античного мира не возводила в пример, достойный подражания, даже любовь, вдохновлявшую на подвиги, что имело место в период феодализма. Античный мир усматривал только в дружбе эмоцию, чувствования, которое скрепляло соплеменников душевными узами, создавало большую устойчивость еще слабого тогда общественного организма. Напротив, на последующих ступенях культуры дружба перестает считаться моральной добродетелью. В буржуазном обществе, построенном на началах индивидуализма и бешенной конкуренции и соревновании, дружбе как моральному фактору не было места. Век капитализма рассматривает дружбу как проявления "сентиментализма" и совершение ненужной, вредной для буржуазно-классовых задач слабости и духа.

Дружба становится объектом насмешек. Кастор и Поллукс в современном Нью-Йорке или лондонском Сити вызвали бы лишь снисходительную усмешку. Не признавало и феодальное общество чувство дружбы как свойство, которое следует воспитывать и поощрять в людях.

Феодальное господство держалось на строгом соблюдении интересов знатной фамилии, рода. Добродетели определялись не столько взаимными отношениями членов тогдашнего общества, сколько обязанностями члена рода к роду и его традициям. Брак всецело определялся интересами семьи, и юноша (девушка вообще воли не имела), выбиравший себе жену вопреки этим интересам, подвергался строгому осуждению. Во времена феодализма не полагалось ставить личное чувство, личное влечение выше интересов народа, кто так поступал, являлся "грешником". По понятиям феодального общества, любовь и брак вовсе не должны были совпадать.

Тем не менее именно в века феодализма самое чувство любви между полами вовсе не было в загоне, наоборот, оно впервые в истории человечества получило известное право гражданства. На первый взгляд кажется странным, что любовь получила признание именно в века суровейшего аскетизма, грубых и жестоких нравов, в века насилия и власти захватного права. Но если ближе приглядеться к причинам, вызвавшим признание любви как социально-законного и даже желательного явления, то станет ясно, чем такое признание определялось.

Любовь -- в известных случаях и при известных обстоятельствах -- может явиться двигателем, толкающим влюбленного человека на ряд поступков, на которые он был бы не способен при ином, менее повешенном и подъемном душевном состоянии. Между тем рыцарство требовало от каждого своего сочлена высоких и притом чисто личных доблестей в области военного дела; бесстрашия, храбрости, выносливости и т.д. Битвы в те века решались не столько организацией войска, сколько индивидуальными качествами ее участников. Рыцарь, влюбленный в недоступную "даму сердца", легче совершал "чудеса храбрости", легче побеждал в единоборствах, легче жертвовал жизнью во имя прекрасной дамы. Влюбленного рыцаря толкало стремление "отличиться", чтобы этим способом снискать расположение своей возлюбленной.

Рыцарская идеология учла это явление и, признав любовь как психическое состояние человека весьма полезным для классовых задач феодального сословия, тем не менее поставила самое чувство в определенные рамки. Любовь супругов в те века не ценилась и не воспевалась, не ею держалась семья, проживавшая в рыцарских замках и русских боярских теремах. Любовь как социальный фактор чтилась лишь тогда, когда дело шло о влюбленном рыцаре к чужой жене, заставлявшей рыцаря идти на военные или иные рыцарские подвиги. Чем недоступнее была женщина, тем настойчивее приходилось рыцарю добиваться ее благосклонности и тем больше приходилось ему развивать. в себе добродетели и качества, какие ценились в его сословии (бесстрашие, выносливость, настойчивость, отвага и т.д.).

Обычно "дамой сердца" рыцари избирали как раз женщину наименее доступную: жену своего владыки (сюзерена), нередко королеву. Только такая "духовная любовь" без плотского утоления, пришпоривавшая рыцаря на доблестные подвиги, заставляя его творить чудеса храбрости, считалась достойной подражания и возводилась в "добродетель". Рыцари почти никогда не избирали предметом своего обожания девушку. Как бы недоступно-высоко над рыцарем по феодальной лестнице ни стояла девушка, любовь рыцаря к девушке могла повести к браку, а с браком неизбежно исчезал психологический двигатель, толкавший рыцарей на подвиги. Этого-то и не допускала феодальная мораль. Отсюда совмещение идеала аскетизма (полового воздержания) с возведением влюбленности в моральную добродетель. В своем рвении очистить любовь от всего плотского, "греховного", превратить любовь в абстрактное чувство, совершенно оторванное от своей биологической базы, рыцари доходили до уродливейших извращений: избирали "дамой сердца" женщину, которую никогда не видали, записывались в возлюбленные Девы Марии, Богоматери... (Дальше идти было некуда...)

Феодальная идеология видела в любви-влюбленности прежде всего стимул, укрепляющий свойства, необходимые рыцарям: "духовная любовь", обожание рыцарем "дамы сердца" служили интересам рыцарского сословия -- этим определялся взгляд на любовь в эпоху расцвета феодализма. Рыцарь, который нисколько не усомнился бы сослать жену в монастырь или даже казнить ее за измену плоти, за "прелюбодеяние", бывал весьма польщен, если другой рыцарь избирал его жену "дамой сердца" и нисколько не препятствовал жене обзаводиться "чичисбеями" ("духовными друзьями") -- мужчинами.

Но, воспевая и возвеличивая любовь духовную, рыцарская феодальная мораль вовсе не требовала, чтобы любовь царила при законнобрачном или ином общении полов. Любовь -- это одно, брак -- другое. Феодальная идеология расчленяла эти два понятия (1). Объединила их лишь впоследствии мораль восходившего в XIV--XV веках буржуазного класса. Поэтому-то во времена Средневековья рядом с возвышенной утонченностью любовных переживаний мы встречаем такую невообразимую грубость нравов в области отношений между полами. Половое общение вне брака, как и в наизаконнейшем браке, лишенное одухотворяющего и скрашивающего начала любви, превращалось в акт откровеннейшей физиологии.

Церковь внешне, лицемерно громила разврат, но, поощряя на словах "любовь духовную", фактически вела к грубо-животному общению полов. Рыцарь, не расстававшийся с эмблемой дамы своего сердца, сочинявший в ее честь нежнейшие стихи, рисковавший жизнью, чтобы снискать только ее улыбку, преспокойно насиловал девушку городского сословия или приказывал управителю согнать в замок красивейших крестьянок утехи ради. Со своей стороны, рыцарские жены не упускали случая втихомолку от мужа вкушать плотские радости с трубадурами и пажами, не отказывая в своих ласках даже понравившемуся слуге, несмотря на все презрение, какое феодальная дама питала к "челяди".

Вместе с ослаблением феодализма и нарастанием новых условий быта, диктуемых интересами нарождающейся буржуазии, складывается постепенно и новый нравственный идеал отношений между полами. Отбрасывая идеал "духовной любви", буржуазия выступает на защиту попранных прав тела, вкладывая в самое понятие любви одновременное сочетание физического и духовного начала. По буржуазной морали брак и любовь отнюдь нельзя разъединять, как это делало рыцарское сословие; напротив, брак должен определяться взаимным влечением брачующихся. На практике, разумеется, буржуазия сама во имя "расчета" постоянно переступала эту моральную заповедь, но самое признание любви как основы брака имело глубокие классовые основания.

При феодальном строе семью властно скрепляли традиции знатной фамилии, рода. Брак был фактически нерасторжим; над брачной парой тяготели веления церкви, неограниченный авторитет главы рода, власть традиций семьи, воля сюзерена.

Буржуазная семья складывалась при иных условиях; ее основой являлось не совладение родовыми богатствами, а накопление капитала. Семья являлась тогда живой хранительницей богатств; но, чтобы накопление совершалось быстрее, буржуазному классу важно было, чтобы добытое руками мужа и отца добро расходовалось "бережливо", умно, расчетливо, другими словами, чтобы жена являлась не только "хорошей хозяйкой", но и действительной помощницей и подругой мужа.

При установлении капиталистических отношений и буржуазного строя только та семья могла быть прочной, в которой, рядом с хозяйственным расчетом, существовало сотрудничество всех ее членов, заинтересованных в акте накопления богатств. Но сотрудничество могло быть осуществляемо тем полнее, чем больше душевных и сердечных уз связывало между собою супругов и детей с родителями.

Новый хозяйственный быт в те времена, начиная с конца XIV -- начала XV столетия, рождает и новую идеологию. Понятия любви и брака постепенно видоизменяются. Религиозный реформатор Лютер, а вместе с ним и все мыслители и деятели веков Возрождения и Реформации (XV-- XVI века), прекрасно понимали и учитывали социальную силу, заключающуюся в чувстве любви. Сознавая, что для крепости семьи -- этой хозяйственной единицы, служащей основой буржуазного строя, -- нужна сердечная спайка ее сочленов, революционные идеологи восходящей буржуазии выдвинули новый моральный идеал любви: любовь, объединяющую два начала -- плотское и душевное. Ополчившись на безбрачие церковнослужителей, реформаторы того времени беспощадно осмеивали "духовную любовь" рыцарей, заставлявшую влюбленного рыцаря находиться постоянно в состоянии любовного устремления без надежды утолить свои плотские желания. Идеологи буржуазии, деятели Реформации признали законность здоровых запросов тела. Феодальный мир расчленял любовь на голый половой акт (общение в браке, с наложницами) и на любовь "возвышенную", духовную (влюбленность рыцаря в "даму сердца"). Нравственный идеал буржуазного класса в понятие любви включал как здоровое телесное влечение полов, так и сердечную привязанность. Феодальный идеал отделял любовь от брака. Буржуазия связывала эти понятия. Брак и любовь буржуазия превращала в понятия однозначащие. Разумеется, буржуазия на практике постоянно отступала от своего же идеала; но в то время, как при феодализме при брачных сделках даже не подымался вопрос о взаимной склонности, буржуазная мораль требовала, чтобы даже в тех случаях, когда брак заключался по расчету, супруги лицемерно создавали видимость, что налицо имеется взаимная любовь.

 

ИСТОЧНИК И ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Кстати, все слышали обращение "дама", но врядли кто то змает, что означало это слово и откуда оно пришло. Изначально это была "домина" или госпожа на латыне, слово, очень распространенное в Древнем Риме. В средние века так называли только рыцарских жен, однако в последствии это относилось и к женам баронетов. Потом французы восстали против знати, и с подачи этих лягушатников дамами стали называть всех замужних женщин.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Restore formatting

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.

Loading...
Sign in to follow this  

×
×
  • Create New...